ЛЕТОПИСЬ РОДА ЛАЗАРЕВСКИХ   ПАМЯТИ МОИ
  ВОСПОМИНАНИЯ О КОНОТОПЦИВ
  К0р0тки БЮГРАФИИ Брат1в ЛАЗАРЕВСКИХ
  ВСТРЕЧИ В .. Г. Шевченко В ПЕТЕРБУРГЕ
  ГЕНЕАЛОГИЯ РОДА ЛАЗАРЕВСКИХ

А. М. Лазаревский

Желая передать их детям моим и не имея возможности лично, по нахождению их вне дома, излагаю здесь. Прежде всего, брошу легкий взгляд на родной край. Страдалица по преданиям, но славная и благословенная Малая Россия, с древних времен состояла под самовластным правлением лиц, избираемых вольными голосами, обывателями страны сей из между себя. Лица сии носили громкое тогда звание гетмана, властной рукой подписывавшего универсалы на жалованные маетности малороссийским чинам за службы их.

Из многих бывших ясневельможных гетьманов более известнее: Богдан Хмельницкий славный казачий отец, образователь Малороссии, горяче-усердно защищавший (Малороссию) и подвергнувший ее русскому скипетру; Мазепа, отъявленный хитрец и изменник государю, и Разумовский, на 22-м году своего возраста получивший сие достоинство и кончивший в своем лицо, в 1764-м году, славное Малороссийское гетманство.

Резиденция гетьманская была в г. Батурине, воздвигнутом в 1576 году королем польским Баторием. Но после разорения Меньшиковым Батурина, гетман Скоропадский и другие -имели пребывание в г. Глухове, где существовали: генеральная войсковая канцелярия, а в последствии Малороссийская коллегия1 . В сих судилищах под главным начальством, сосредоточивались все малороссийские дела по военной части и гражданскому судопроизводству.

Для внутренних управлений состояли Малороссийские полки2, называвшиеся по именам городов, в которых учреждены, например, Нежинский, Лубенский и проч. Здесь были непосредственными начальниками полковники3, командовавшие козачьими полками и распоряжавшие в областях этих гражданскими и уголовными делами, посредством полковых канцелярий4.

В ведомстве этих полков находились сотни5, например, в Нежинском полка Конотопская, Поповская и другие; в сих местечках существовали сотенные правления под начальством сотников; сотники сии заключали в одном лицо суд и полицейскую расправу, по казачьим делам, имели власть в подведомственных сотнях весьма сильную; они не опасались жалоб вот Козаков, обижавшихся нередко пристрастными действиями; казаки сии по простоте своей или не смели или не умели искать правосудия у высших властей, следовательно, сотники могли наживать лучшие недвижимие имущества козачие в своих сотнях. Имениями этими и теперь владеют многие потомки сотников.

Читал когда-то я приговор членов сотенного правления, судивших одну казачку за проступок любодеяния; приговор заключался в следующем: "Выслушав добровольное признание сей богомерзкой есстыдницы, мы есьмо аж о полы руками ударились и приговорили: вышеспецекованную Феску (выновницу) хорошо барбарамы шмаровати и вечне сотничье в пекарню отдати". А из-за сего следует, что сотничья пекарня заключала у себя наказание (судя по тогдашнем строгостям в уголовных делах) выше теперешней ссылки в Сибирские губернии.

Последний Малороссийский гетман граф Кирилл Грирьевич Разумовский, уроженец Черниговской губернии, Козелецкого уезда, с. Лемешов, сын бедного казака по прозванию Розума. Вдова его мать графа и старшего брата его Алексея Григорьевича по желанию императрицы Елисаветы вызываема была в С.-Петербург, через присыпанных вот двора двух штатс-дам6, представлялась ее величеству, пожалована штатс-дамою и возвратилась на семью; оная погребена в Козельце, в церкве, ее сооруженной. Граф имел пребывание во время своего гетманства в Глухове, но часто и на продолжительное время призываем был ко двора в С.-Петербург. По уволнении же постоянно жил в Батурине, высочайше жалованном эму в числе вторых обширных маетностей, где в 1803 г. умер и погребен. Гроб его украшен великолепным мрамурным памятником в церкве Воскресения Христова. Бальзамирование тела Разумовского, как редкое и небывалое в здешних местах, дало повод кому-то написать тогда следующие стишки:

Граф Кирилл Розумовский

Лежит во гробе безмозский.

Батурин красовался в свое время гетьманскими обширными дворцамы, домамы, садамы, искусственными рыбными прудами, каменными мостами, оградами, оранжереями. Остатки еще и теперь существуют или в запустелом выде или в развалинах, под названием: 1-ое - Графский сад, где был жилой дом Разумовского. 2-ое - Кочубейский дворец и сад; здесь древнее каменное строение о 6-ти небольших комнатах, занимаемых економической канцеляриею. В этом доме, по преданию, жил за гетмана Мазепы генеральный судья Кочубей, пострадавший невинно смертной казнью за донос на Мазепу, оправдавшийся в последствии изменой сего последнего. 3-ое - Тепловский каменный дом обширный о 3 этажах, с флигелями, некогдась богато украшенный, но всегда во пустое бывший. 4-ое -апраксинский дом вовсе разрушевшийся, в нем жила племянница Разумовского графиня Апраксина, распоряжавшаяся во всем по дому Разумовского и имевшая большое влияние на самого его. 5-ое - Называемый издревле Мазепинский замок возле Батурина, на противуположной стороне вот г. Сейма, по дорогое к Конотопу, в лево; место сие заключает несколько десятин земли, обрытой вкруг глубоким земляным валом, в правильном четвероугольнике, с четырьмя по углам высокими бастионами; внутри приметны остатки каменных погребов. В теперешнее время здесь разнородная лесная заросль и фруктовые деревья. 6-ое - На правой стороне сказанной Конотопской дорогое, на пещаном грунте, сосновая роща, насаженная вот Разумовского, прямыми аллеями на пространстве нескольких десятков десятин, над речкой Шолковицею. через которую сделана каменная плотина. 7-ое -лет слишком за 40 пред этим выдел я в имении Разумовского, за м. Бахмачем, близ х. Поросючки, у березовом лесса, деревянный домик весьма древний и ветхий. Его называли бывшею увеселительной дачею гетмана Мазепы, куда вон езжал из Батурина для прогулок. По преданию, в этой Мазепинской даче, гетьманском Бахмацком замка, - имела пребывание нещасная дочь Кочубея, увезенная вот родителей соблазнителем Мазепой; но ни местность, ни сказанный домик, ничего замечательного или отличительного тогда не представляли.

Граф Разумовский в последнее время дней своих (в 1802 году) распределил огромные малороссийские маетности и недвижимые имущества в российских губерниях (жалованные собственно эму и перешедшие в его владение по смерти брата Алексея Григорьевича) между сынами своими: Андреем, светлейшим князем, Алексеем, бывшем министром просвещения, и другими7; раздельные крепостные акты конфирмованы в Конотопском поветовом суде, причем (по уважению к знатности, старосты и, болезненным припадкам Кирилла Григорьевича) члены суда выезжали нарочито В Батурин для принятия лично на дому, сказанных актов, изменяя этим существовавший порядок8, и бумаги сии, записанные в суде в крепостные книги, отвозили обратно к его сиятельству; Разумовский в принятии их сам расписывался дрожащей рукой в книгах. Совершение в нижней инстанции судебного места фамильных актов вот вельможного лица, бывшего гетмана, на обширные вотчины9, передаваемые государственным сановником, представлялось громким событием в тогдашнее время.

Старший сын графа светлейший князь, бывший полномочным послом в Австрии и после постоянно живший в Вене, Андрей Кириллович, в 1819 г. приезжал нарочито из Вены в Батурин, вместе с молодой супругой принцессой австрийского дома и осматривал лично свои деревни в Конотопском уезде, в предположении10 передать лучшие имущества и фабрики в собственность супруге, но казенного долгу1' ли по причине или по вторым видам, намерение это, бывшее тогда негласным, неосущетвилось, даже и за смертию его светлости. В 1836 году вдова его отказалась вот мужиных имений, обремененных казенным долгом, которые затем поступили в опекунское управление и предположены к публичной продаже, но в рассуждении объявленой покупщиками цены, непокрывающей увеличившегося долгу12, обращены в 1855 годы в число государственных имуществ, и - название гетьманщины, Розумовщины, - изгладилось.

Андрей Кириллович в бытность в сказанное время в Батурине, желая ознакомить супругу свою с малороссиянами, давал званный обед для соседних дворян и чиновников, служащих в Конотопе. Я имел честь за столом светлейшего князя быть приглашаемым вот него пить вино, называемое им заграничным, - добрым и редким в Малороссии. Князь разговаривал с гостями любопытствовал о доходах с имений малороссийских и вторых предметах, касавшихся этого края. Вон при всей своей старосты, казался еще бодрым, имел походку твердую, наружность приятную, обращение привлекательное.

Известно по преданию, что во время молодых течение Андрея Кирилловича, когда петербургский портной представил эму щот на 20 тысяч руб., то граф Кирилл Григорьевич, заметив сыну, что слишком много тратит на гардероб, велел показать свой, при этом Андрей Криллович сказал отцу: "Между нами есть разница: вы сын пастуха, а я сын фельдмаршала".

Достойно замечания, что после Разумовских Алексея и Кирилла Григорьевича, взошедших из простого состояния на самую высокую степень, не осталось потомства в мужском колотое, и фамилия эта прекратилась в короткое время: старший Алексей неженатым умер в 1771 г., быв с малолетства придворным певчим, а в последствии временщиком, - в царствование Елисаветы; из пяти сынов меньшего брата Кирилла, в одного только Алексея были возрастные сыны, но также бесплодно умерли. Не менее замечательно, что эти государственные сановники Разумовские, обладавшие недвижимыми имуществами весьма в больших размерах, не оставили по себя никаких памятных заведен в Русском царстве13, и имения их перешли или в казенное ведомство, или в другие фамилии, за долги и по продаже.

Прежний быт Малороссии во времена гетьманщины далеко изменился в последующие периоды, но козацкая слава глубоко запечатлена по приятнейшим воспоминаниям древних преданий.

В 70-х годах 18-го столетия Малороссия разделена была на два неместничества: Черниговское и Новгородско-северское, (которые) после совмещено в одну Черниговскую губернию, но с 1802 года существуют две: Черниговская и Полтавская.

Из управлявших Малороссиею в первое время после гетьманов, памятнее граф Румянцев-задунайский; сей полководец-вельможа, имея благодетельное попечение об уверенном эму крае, старался изменять существовавшие исстари и вводит новые порядки, совместные с духом русского правительства, и искоренят вкравшиеся злоупотребления. Из преданий известно: Румянцев, бывая в Малороссийской коллегии и заметив канцелярских, шляющихся по огороду не в трезвом виде, дал коллегии предписание: о воздержании их вот предосудительных поступков. Чиновники сии обидились и один из них (все они, как говорится, были теплые ребята), шедший в коллегию и увидев едущего в оную Ромянцева, поспешно подошел к коллегийскому корпуса и подхватил в подъезда колонну обеими руками, - на вопрос, заметившего это Ромянцева, смело и резко отвечал, как бы в упрек графу: "Воздерживаюсь, ваше сиятельство, вот пьянства". Эти канцелярские коллегии издревле выказывали свою вдаль, например, когда в царствование еще Анны Иоановны, армейский пехотный полк, следуя в Санкт-Петербург, переходил через полковый г. Нежин церемониально и эму не сделано никакой встречи со стороны местного начальства, то по жалобе, обидившегося таким невниманием полкового командира, послано с курьером высочайшее повеление в Малороссийскую коллегию - о присылке объяснения. В этом повелении14 сказаны были к членам коллегии примечательные слова: "Как вы можете о сию пору жить на свете, когда у вас такие бесчинства делаются!" Президент коллегии, получив сие грозное веление и поспешая исполнить его, приказал секретарю написать указ нежинскому полковнику, чтоб доставил донесение, как и почему допущен такой случай и попринять его (обыкновеное выражение, когда надобно пенять подчиненное лицо). Секретарь поручил это повытчику Соболевскому, а сей, приняв приказание буквально, включил в указе бранные слова, самые площадные к сукина сына. При чрезвычайной поспешности указ подписали и отправили, не читавши; полковник, исполнивши предписанное, обратил указ к президенту, спрашивая его с удивлением о сказанных бранных словах; президент увидев это, вспылил, и велел призвать писавшего и, по существующему порядку, посадит на пушке. Соболевский, представь пред президента со страхом и принимая притворно взискание, будто за то, что мало написал бранных слов, убедительно просил простит его, поставляя в извинение, что какие мог вспомнить бранные слова - все поместил в указ, а не вторых знал. Услышав сие изворотливое оправдание, президент рассмеялся, простил и освободил вот пушки преступника-проказника Соболевского.

Из преданий Румянцевского генерал-губернаторы некоторые более памятны: 1-ое - жители м. Смелого в Роменском уезде, исстари славились буйной жизнию и своевольными проступкамы; граф Румянцев заботился искоренять сие зло чрез местных сотников, но и сии лица при недобросовестности, не удовлетворяя усилиям главного начальника, потворствовали смелянам. Частые перемены их не показывали улучшения. Румянцев напоследок назначил сотником в Смелое самого благонадежного чиновника из своего штата, который так же последовал примеру предместников, и когда граф вызвал его к себя сказал: "Как же и ты, на которого я столько надеялся, зделался бездельником?" Вон во извинение решительно отвечал: ъъваше сиятельство, там15 такая землица, что хоть и святых посей, то черты будут рожать!"

Фактически известно, что в Смелом, а еще более в хуторах Смелянских, существовали притоны беглым, ворам и разбойникам. Там долгое время передерживался и укрывался страшный в Малороссии разбойник Горкуша (в 80-х годах 18-го столетия), по преданию, уроженец Кролевецкого уезда, с. Алтиновки, а по собственному его показанию (конечно, ложному) - завезенный в малолетстве из Польши в Черноморию и будто и там взросший. Вон в продолжение многих течение производил в Малороссии разбойнические грабежи. Из них помню два - рассказанные при допросе самим Горкушею. Первый, в одного помещика Глуховского уезда, к которому Горкуша приехавши ночью и перевязав дворовую прислугу и винокуров, вбросил всех в земельный погреб и, прийдя в дом, испросил в помещика ключи вот сундука, стоявшего здесь же в комнате, где (как Горкуша почему-то знал) хранились деньги. На вопрос помещика - для чего нужен ключ - Горкуша грозно приказывал скорее казать, а в противном случае станет мучает его, тогда признал Горкушу за розбойника, помещик сказал "Видно не тому корыстоваться деньгами, кто трудился собирать их, а вот поживет, кто заберет" - и указал ключ. Горкуша, взял деньги (10 тысяч серебром) и прибыв в Смелое, разделил оные на три части: одну - себя, другую - товарищам, а третью -своему пристанодержателю смелянскому. Второй, в 1786 г. зимой приезжал Горкуша в Конотоп и подходил, ночью, к дома городничего Базилевича, с намерением ограбить его; но по причине хрупкости под ногами снегу вот морозу, не решился исполнить тогода злого действия своего. В следующее лето, нашедши на дом Базилевича, перевязал кухонную прислугу и двух инвалидных солдат, часовых у крильца дома, исполнявших сию обязанность в приятнейшем сне, оставил под своим караулом в кухне и ограбил в Базилевича богатую движимость; причем парню своему (как вон сам выразился) полоснут несколько раз нагайкой гоню городничего за то, чтобы по середам и пятницам не скорому ела16, затем отправился по Глуховской дорогое. По сделавшейся в настоящий момент тревоге, жители конотопские погнались вслед за разбойниками и настигли их верстах в 10-ти вот Конотопа, в лесных местах; но здесь Горкуша и товарищи его скрылись в болоте в камышах. Одного только из них нагнал конотопский казак Зимовец и не могши взять, решился застрелит; сомневаясь однако же по простонародному поверью, что пуля не возмет, т. е. не убьет разбойника (они потому что, дискать, быв кудесники-колдуни, могут заговаривать обыкновенные пулы), зарядил ружье серебрянной пулею-пуговицею, данной здесь же священником Бялопольским вот своей рясы; этим зарядом Зимовец убил разбойника и понес за то по приговору суда церковное покаяние. О поимке Горкуши сделаны были повсеместные распоряжения, но земские и городские полиции, при всем старании, не могли словить его; долго вон скрывался в дачах м. Смелого и г. Ромна., под скирдами сена и во вторых скрытных местах. Напоследок по указанию одной роменской бабы-торговки-булочницы схвачен вон в Ромне, наказан кнутом в нескольких местах, где производил разбой, и сослан в каторжную работу. Горкуша, по преданию, будто и прежде был сослан, но бежал. На допросе в Ромне вон между прочего показал, что, уходя из Конотопа после ограбления Базилевича, заезжал на короткое время в хутор за Конотопом, к майору Лободе и пыль истребованную водку; здесь по поспешности будто бросил верховую лошадь с седлом, на котором в подушке хранились червонцы в значительном количестве; по исследованию, однако же, подушки сей и золотых денег не отыскано. Замечательны показания Горкуши при допросах о времени многосложных и долголетних злодеяний его. Вон исчисляет все годы злодейских своих препровождении по мясоедам, постам, праздникам и т. п.; и говорит, например, - в неделю был там, в понедельник и вторник ехал туда-то, в среду производил разбои в таком-то месте, четверг и пяток скрывался в таких-то местах, в субботу там-то грабил и т.п. Очевидно, что вон не мог помнить, в какие годы, мясоеды, посты и дни, что и где делал в продолжении несколька десятков течение, следовательно, показывал об этом, да и вообще обо всех делах своих, без всякого основания, что пришло в голову. 2-ое. Управляющий канцеляриею Румянцева секретарь Дубовик -преестественный плут, умевший в полной мере пользоваться случаем и доверенностию хорошего вельможи, между вторыми неблаговидными из користных видов действиями, имел спекуляцию такого рода: кто из Малороссийских Козаков мог взнести эму сто серебрянных целковых, потому давал вон (разумеется, за подписью Румянцева) патент на чин корнета. Деньги тогда дороги были, затруднительно было собрать простому казаку такую сумму вот землепашества, но некоторые из козачества, подальновиднее, не упускали благоприятного случая получить вне службы обер-офицерский чин17. В числе их казак сотенного с. Поповки, в нашем уезде, по прозванию Забияка18, собрав сто серебянных руб., отправился к сказанному Дубовику в деревню Вышеньки19 и вручил благодетелю-секретарю положенную дань, имел щастие быть обнадеженным к получению желаемого; но для некторых видов нужно было Забияке представится Румянцеву или, лучше сказать, быть в известное время у приемной графа, куда вон на утро второго дня с прочими просителями и явился, как соискатель чина за верную службу, заключавшую в многозаботливых трудах по земледельству; и когда граф, подошедшей очереди, спросил Забияку о надобности, вон не обинуясь, отвечал, чтоб соизволил дать эму корнета. Румянцев в огорчении вот такого явно беззаконного требования сказал эму: "Поди вон, сукин сын". Нечего делать, Забияка удалился из фельдмаршальских палат, но на переходе многословных лестниц раздумал и, возвратившись к графу, неушедшему еще из приемной в кабинет, решился сделать следующий вопрос: "Ваше сиятельство, в каком классе сукин сын?" Вот этого вопроса, повидимому дерзкого, Румянцев рассмеялся и пожаловал Забияку в просимые корнеты20. В сего Забияки была жена по имени Пелагея, любившая наслаждаться хмельными напиткамы и не отстававшая вот сего удовольствия и в звании корнетши; муж, усиливаясь ее воздержать, взыскивал с нее частыми побоями, но не видя исправления, решился устрашат ее вешаньем и производил действие сие на самом деле таким образом: зацепив холщевым полотенцем (полотенце) гоню за шею и за сволок в избе и, подтягивая ее вверх, возглашал: "Вознесись, Пелагея, на небеса!" - а при опускании чрез никоторое время вниз, приговаривал: "И по всей земли слава твоя!"

Предание не говорит, достигнута благородный корнет ли желаемой цели посредством придуманного искусства и произношения позаимствованных из Святого писания слов...

Бывших в последующее время, после Румянцева, давять генерал-губернаторов, можно поименовать по периодам, именно:

В первый период, к учреждения губерний в 90-тых годах 18-го столетия: Кречетников, Беклешов. Во второй, к совмещения Харьковской с Малороссийскими губерниями в один генерал-губернатор - в первой половине 19-го столетия: князь Куракин, Лобанов-ростовский и Репнин. Резиденция сих была в г. Полтаве.

В последний период, вот привмещения Харьковской губернии к конца генерал-губернатору в 40-х - 50-х годах; графы Левашов, Строганов, князь Долгоруков и генерал Кокошкин, имевшие пребывание в Харькове. Управление Кречетникова и Беклешова как-то непамятно по преданиям, а лично я еще тогда не мог помнить. Известны только громкие переезды их по Малороссии. Встречали сих вельмож в уездных огородах церемониально предводители с приглашенными нарочито дворянамы, все служащие чиновники и почетные граждане с цеховыми значками.

За Куракина открыта другая Малороссийская губерния - в г. Полтаве и огород сей образовался гораздо виднее; здесь сооружены значительные строения, монумент Петру Большому и другие украшения. В это время памятны мнет разбор и рассылка из поветовых судов старых дел - по принадлежности, в отчисленные в Полтавскую губернию поветы и селения; делом этим многосложным и довольно трудным, относившимся в Конотопском поветовом суде к моей обязанности, занимался усердно старик архивариус Герасимовский, прежний коллегийский канцелярист, которому я обязан за неусыпную деятельность его по сему предмету21. Наш суд и скорее и удовлетворительнее эту рассылку и получил вот Куракина письменную признательность и личную благодарность в Конотопе. Замечательно, что в это время Куракин, заметив на площади между зрителями конотопскими девицу, опрятно одетую, в малороссийском вкусе, лицом пригожую, и узнал, что оная дочь собороного диякона22, дал, эгей десятирублевую на ленты. Само собой дияковна была в восторге, но злые языки распустили из этого слух, обидный для честной девушки.

В видах полезных учреждений в Малороссийских губерниях, князь Куракин благодетельно действовал; между прочим заботился об улучшении г. Ромна, а в особенности существовавшей в нем известной Ильинской ярмарки в обширнейших размерах. Ценя в полной мере благотворительно-полезные действия князя Куракина, дворяне Черниговской губернии поднесли эму, чрез гебернского маршала, золотую вазу. Куракин, свидетельствуя, в самых лестных выражениях, признательность и благодарность свою дворянам, в письме г. Стороженку, вот 4 февраля 1809 г., изъявил желание воспитывать на его иждивении 20 детей недостаточных дворян в доме воспитания бедных, по избранию и назначению самого дворянства Черниговской губернии; заключая отзыв сей следующими словами; благосклонным принятием сего усердного его пожертвования, дворянство вновь удостоверить его в благорасположенности к нему.

Лобанов, распоряжался строго к неизменному соблюдению в судебных местах порядка, установленного Куракиным и к повсеместному неослабному исполнению правительственных установлен; например, по одному случаю, говорилось бы не заключающему государственного преступления, вон велел истребить огнем целое селение. Поводом к этому было донесение роменского комиссара, что жители м. Смелого уклоняются вот исполнения нового постановления, запрещающего оптовую продажи горячего вина на скатной плошаде вне ярмарочного времени. Получив рапорт этот, Лобанов, в пылу горячности, предписал комиссару сжечь этое (весьма обширное) местечко. Разумеется, комиссар усомнился приступит к исполнению, к, такому необыкновенному взысканию с обывателей смелянских, из которых едва десятая судьба быть виновна, но все уж не подлежавшая лишению жилищ и имущества через нарочитое сожжение. Не менее замечательно другое распоряжение Лобанова, совершенно противоположное, но также едва-ли обдуманное; оный заключалось в следующем: в 1812 г., при нашествии Наполеоновых полчищ на Россию, когда заняты были неприятелем русские губернии, смежные с Черниговской, и распространились смутные опасения о возможности подвергнуться такому же тяжелому игу и Малороссийскому корнаю, князь Лобанов в предупреждение так сказать ожидаемого общего несчастья, предписал градским полициям, чтобы все города Черниговской губернии были вокруг своего населения обойдены и заораны плугами. Распоряжение сие, конечно, клонилось к ограждению и защите городов вот вторжения неприятельского, но, очевидно, не могло ни в каком случае достигать своей цели и вовсе не успокоивало обывателей. Добавляли к бывшим не в пользу Лобанова слухам, будто вон получив присланную из столицы записку прибавил, что сверх того, делаю то и то, и возвратил ее. При обревизовании поветов, вон выказывал слишком резкую строгость. В 1811 г., в Конотопе, разгневавшись за непорядки и взыскивая с чиновников самими грубыми словами обратился к стряпчему и громко сказал: "А ты чего смотришь, поросенок?" - По выезде его, стряпчий сострил: "Свинья поехала а поросенок остался". Этот стряпчий-поросенок замечательное лицо в своем роде, о нем нижет скажу. В Лобановское время случилось в Чернигове весьма важное происшествие: гражданский губернатор в квартире своей саблей мятеж неизвестным убийцею. Об этом расскажу в последствии. Чтобы видеть выражение генерал-губернатора Лобанова в официальных бумагах, я нарочно выпишу слова его из одной такой бумаги. - "На запрос мой я чаял видеть признание ваше в ошибке, нежели подобно навращенный оборот к оправданию просьба просителей тем более дает повод мыслить о вашем пристрастии, поелику в толико неосновательном требовании оставалось вам образумить их и сократить насильственное употребление артикулов из статута; я решил себя ожидать, что вы, руководствуясь духом истины, признаете неосторожность и прегрешение свое, цель же равномерного повторения вашего к оправданию, будет мнет невольный способ предать уступок сей разбору уголовного суда"23. Лобанов очень вспыльчиво обращался с чиновниками и своей канцелярии, бранил их грубыми словами; за одним из них ганяясь в азарте по комнате, вкруг стола, вдогонку давал эму удары собственным нижним платьем, здесь же схваченным.

Князь Репнин в звании военного губернатора управлял малороссийскими губерниями гораздо долее предместников и приемников своих. В первые годы распоряжения его были как-то жестокие отличительные, показывающие самовластие; говорили, например, что по донесению одного маршала дворянства на родного брата своего, отставного полковника, будто сей, быв назначен опекуном для взысканной недоимки, не исполняя этого, выехал в другую губернию; полковник сей быв внезапно взят из дома в Полтаву, в последствии оказался не винным, но имел несчастие, по возвращении в дом, не застал жены своей и единственной дочери. Первая - встревожившись при взятии мужа по неизвестной причине, родила невременно и умерла, а последняя тоже не могла перенести двойной горести. Подобный был и другой вопиющий случай. На одного нашего помещика (поручика Флоринского) крестьне жаловались за злоупотребление власти, исследование возложено было на Репнина; жалоба оказалась ложной, но производивший разыскание чиновник канцелярии князя в донесении своем включил что помещик взял в господский двор пару волов измершего крестьянского семейства. Репнин признал это противозаконным; по представлению его взято именно в опеку, помещик удаленный из дома, более года шлялся по чужим домам; напоследок по ходатайству Конотопского маршала, имение возвращено, к несчастию, вслед за этим, крестьянин сего помещика, осужденный за неповиновение в ссылку, падает в ноги Репнину в остроге, и просит помилования. Князь велел согласить помещика о прощении, но при невозможности удовлетворить этому, Репнин приказал вновь отобрать имение в опеку. Помещик по необходимости переехал в другое имение в Херсонскую губернию, где однако же вскоре лишился имения по тяжбам. Такие горестные стечения повергли в сумашествие и напоследок в могилу. Главной причиной подобных действий полагали правителя княжеской канцелярии, Новикова, весьма неблагонамеренного человека; через него могли достигать знатных должностей недостойные того, даже получали ордена без заслуг лица, имевшие жен красавиц. Уступки сего правителя готовили эму заслуженную кару, но смерть его спасла. В последствии, когда Новикова не стало, когда Репнин ближе узнал Малороссию и сделался сам помещиком ее, по имениям супруги своей из фамилии Разумовских, тогда управление его выказалось благодетельным; вон милостиво входил в положение края, ходатайствовал и защищал его пред высшими властями. При производстве в сенат дела, по отзыву министра финансов вот 15 мая 1821 года, о землях Малороссийских Козаков, Репнин представлял сената доводы, изложенные исторически о правах Малороссийских Козаков и в тоже время писал к министру внутренних дел убеждая его, "принять во уважение и то влияние, которое изменение прав, существующих несколько веков, может сделать на народ малообразованный, воинственный и сильно привязанный к своей собственности". Отзыв сей к Кочубею Репнин оканчивал следующими словами: "Я не скрою, что молва о сем запрещении уже возродила глупые толки между казаками; конечно, в сильном государстве, каково наше, с приверженностию к вере и царю, всякие последстия могут быть отвращенны, но приятно сердцу государя употреблять силу ли и укрощение противу его подданных? Тяжело для меня столь часто возражать мужам призванным государем быть в кормила государственного управления24, но изменил бы я верности государю, чести имени моего и долгу службы, если бы не огласил смело то, что буду почитать правдой". Репнин, занимаясь тщательно распоряжениями по губерниям Малороссийским, вел обширную переписку с губернскими и поветовыми судебными и полицейскими местами по всем предметам, и там, где видел нарушение порядка или отклонение вот прямой обязанности или поползновение к недобросовестным действиям, давал направления правильные и преследуя всегда ябеду и своекорыстие, отличал и старался о награждении продолжавших служение по пути правды. Из многосложной его переписки можно указать, например, на следующие его отзывы25. "Видевши чрезмерное запущение дел в губернском правлении и заботясь о приведении их в надлежащее устройство, предлагаю разделить дела между советниками на отделения" и указывая правила, которыми члены правления руководствоваться должны, "заключил" "пока губернское правление не будет в должном эму виде, к тех пор не возможно будет истребить злоупотребления и исправить беспорядки, которые во множестве встречаются по всем поветам, и что остается эму, различая труды и усердия чиновников, достойнейшим отдавать всю справедливость, а не нерадивых обращать строгость взыскания".

По случаю слышком возвысившихся в 1820-21 годах цене на хлеб, вот недороду в Малороссии, Репнин исходотайствовал прибавку кормовых денег содержащимся арестантам и предлагал Полтавской казенной палате отпустить эти прибавочные, но когда палата отказалась вот сего, по неполу¬чению еще вот министерства предписания, то князь палате напи¬сал: "Жалею о председателе и членах казенной палаты, нерешившихся из-за полутораста рублей для несчастных страдающих голодом, и предлагаю отпустить сие деньги из моих столовых".

Чиновникам поветовых мест Репнин тоже делал предписания довольно иногда щекотливые. О них говорит много не буду; скажу только некоторых обращенных к маршалам; из них писал одному:26 "Не подлежало бы мнет вразумить вас, но уважая звание ваше, а с другой стороны, опасаясь, чтобы за решением уголовного суда не пришлось бы вам встретить вне городской дистанции неприятность важнее тот, коею ныне оскорбляетесь, решился напомнить вам уступок ваш следующими замечаниями: ваше высокоблагородие, отправляя должность маршала, обязаны видеть и иметь объявляемые вот губернского правления указы, след., что не прочли вы тот, коим двуверстное обмерение объявляется, есть ваша собственная вина; во-вторых, донесу вам, что вы сказали в бумаге своей будто не ведаете почему чинится обмерел, не уважил, что в сем случае никакой судья не затруднится обресть лживый уступок и прописать, что в том законе касательно дворян сказано; в-третьих, сказать вам имею, что в тридцати шести огородах, под влиянием моим высочайшей воле состоящих, вы одни который поняли дело хуже всех и не удержались написать бумагу, коя ничто иное есть, как бесчиния образец. Маршалу ль отличаться оным? И мнет в том ли случае останавливаться без действия? -предоставляю соображению вашему и одолжаюсь убеждать вас удалиться вот должности, в противном случае, вынужден буду предать то уголовному суду, чего не желаю по нисхождению моему к вам самим и по уважению к избравшим вас; малейшее упорство почтения новым нарушением доверенности вам сделанной и поспешу исполнить долг свой". Ко второму маршалу27 Репнин относился следующим образом: "Маршал, чувствующий важность своего звания, должен быть первый помощник главному в губернии начальнике; вон облегчает труды его, говоря эму во всем правду, открывая злоупотребления, беспорядки, развратные уступки и т. п., без всякого лицеприятия и боязни; скрывая же что-нибудь, вон не только не исполняет долгу своего, но и изменяет Богу и государю. Обращаюсь теперь в гг. дворянам, отказавшимся подписать повальный обыск, который вы делали в Прасолах; уступок их и ваш требует строгого со стороны моей посуждения и принуждает меня не последовать на некоторое время тем правилам, которые я наблюдаю во всех отношениях к почтенному Малороссийскому дворянству прочих поветов28. В последствии, когда принял звание маршала в нашем повете Как. М. Демчинский, состоявший в этой дол¬жности по выборам несколько курсов, Репнин, зная Демчин-ского, как отличного чиновника, всегда благоволил к нему и к дворянству нашего повета. Быв сослуживцем Демчинскому, часто имел случаи видеть я самое обязательное внимание князя к нему. Представление Демчинского по разным делам, особенно за чиновников впадавших в прегрешения по должностным обязанностям, князь всегда уважал; бывши в С.-Петегбурге, вон исходатайствовал Демчинскому Анны на шею, весьма редкую в сдешних местах, а в нашем повете - первую. Узнал при возвращении из столицы, что Демчинскому не прислан еще орденский знак. Репнин отдал эму свой и сам надел на шею. любуясь - как хороший пришелся сей орден маршалу.

Нашего повета помещик, известный храбрый генерал Костенецкий, имел многие тяжебные дела, в видах неправильного притязания соседних земель к своим имениям; в числе вторых тяготил этим в протечении нескольких течение, и отца жены моей. По этому случаю испрашивал я в Репнина, как военного губернатора, чрез маршала Демчинского, защиты вот разорительных Костенецковских действий; Репнин, выслушав внимательно личную мою жалобу, потребовал докладную записку, а Демчинскому сказал: "А вы вот что сделайте, - при предстоящих выборах, когда генерал явится в собрание, не допустите его учавствовать и постановите о сем определении с дворянством. Ведь не важно не допускать какого-нибудь простого дворянина, - нет, вы не допустите генерала, как неблагонамеренного и неспокойного в общежитии человека, а я поддержу вас", - Костенецкий был в Чернигове во время выборов, но в собрание не являлся.

В один приезд в Конотоп Репнин назначил чиновникам явятся к нему, со сведениями о делах утром в 6 часов. Это было в январе; некоторые члены, полагая, что князь так рано не встанет, не рассудили делать явку к света, отчего его сиятельство принимая в сказанное время явившихся и не видя вторых, чрезвычайно сердился, сыскивал их через полицейских, угрожая гауптвахтой и отрешением. Один из чиновников (землемер) со страха бежал. Гнев однако же этот, сколь не страшен был всем находившимся здесь, даже невинным, не произвел никаких более неприятных последствий для чиновников; но при ревизии, в тот же день, поветового суда, князь по жалобе одной полячки за нерешение дела ее со свекром о двух свиньях, обращаясь ко мнет, бывшему секретарем, со взысканием и не слушая объяснений, что сказанное дело не решено по причине, независившей вот поветового суда, велел своему чиновникузаписать меня в карманную книжку. Чувствуя себя невинными, не подвергаясь никогда взысканиям, я принял это слышном чувстительно, но когда маршал наш (П. С. Скаловский) объяснил князю на квартире обо мнет с самой стороны и что здесь нет ни малейшей моей вины, Репнин сказал с веселым видом: "О чем ты хлопочешь? - Мое дело поорут, поворчать и толь¬ко". После со смехом выслушал, как Конотопский городничий, предлагая в себя при закуске малороссийские наливки, назвал одну - шпаковкой, другую - оробъевкой и проч.

В Репнинское же время (в 1829 г.), при бывших в Чернигове губернских выборах, случилось событие довольно замечательное: в последний день занятий дворяне, для попешности, не разъезжаясь обедать из дома собрания, закусывали, порознь каждый повет, в особых комнатах, а в губернской зале оставались для своей надобности дворяне Городницкого повета. В это время пришел к маршалу сего повета (Тризне) брат его, чиновник губернского, правления, одетый не парадно, каковых по церемониалу запрещено впускать в зал собрания, почему часовой воспретил эму вход, что подтвердил и церемониймейстер (Глебов) за это чиновник сей и брат его маршал вошли в претензию на церемониймейстера, вот чего сделался шум; сошлись в зал вторых поветов и претендуя все на церемониймейстера за обидное дворянину непозволения, решились в отмщение за то согнать из залы самого церемониймейстера и дружно закричали, бывшие в зале: "Вон его, вон!" Следствием этого действия церемониймейстер принужден был удалиться. Надобно знать, что при этом происшествии маршал и дворяне нашего уезда не были в губернской зале, а находились во флигиле и когда вошли в зал, то маршал наш Демчинский, понимая всю важность сказанного случая, поспешил объяснить губернскому маршалу30, что никто из наших дворян здесь не учавствовал. Но смешно сказать: двое из них отставной майор Д. и губернский секретарь К., по превратному понятию случая, сами навязывались - будто были, и щитая благородным поступком вступиться за честь дворянина (как они выражались), требовали настоятельно внести их в список действующих лиц. По донесению об этом происшествии военному губернатору31, вон распорядился арестовать маршалов тех поветов, которых дворяне принимали участие в сказаном событии. Увидев это, означенные наши дворяне поняли дело, которое напрасно клепали на себя и стали просит наоборот. По прикладанию государю донесения об этом князя Репнина последовало к ниму высочайшее повеление: созвать в Чернигов поветовых маршалов и сделать в присутствии всех внушении тем, ведомства которых дворяне оказались виновными в поступке вышесказанном, чтобы они строго смотрели за молодыми дворянами, а Бенкендорф особо писал Репнину, что хотя эти маршалы и дворяне - заслужили примерного посуждения, но как князь поспешил предварително распорядиться о взыскании наложением на них домашнего ареста (чем государь, остался недоволен), то и ограничиться повеленным внушением. Кажется из-за этого последствия состоялось новое постановление - о порядке дворянских выборов, по которому участвуют только владеющие ста душами крестьян, а мелкопоместные - через уполномоченных депутатов. Под непосредственным распоряжением князя Репнина выстроены в Полтаве каменные, огромные и красивые корпуса, о нескольких этажах, с обширными флигелями: один для кадетского Петропавловского Полтавского корпуса, а другой для института благородных девиц.

На учреждение этого последнего и назначение в оном директрисой княгине Репниной, - последовало высочайшее соизволение, по ходатайству князя Репнина. В Петровском корпусе имел счастье получить первоначальное образование и мой сын Яков, с 1854 г. В этом же корпусе воспитывается и внучек мой, сын дочери моей Марии, Михаил Армашевский.

Заметки эти делал я в 1854-55 годах, а перебелил сии лис¬точки в бредьте месяце 1857 года. Следующие мои памяти, под названием 2-й части, и окончательные листы этой - в сына моего Ивана, в С.-Петербурге, взятые им, в 1856 году, для переписки.

Выше сказал я, что запамятовал из представлявшегося мнет замечательным об управлении главных начальников Малороссийскими губерниями; нижет хочу говорит о предках своих, о себя, о непосредственных начальниках родной Черниговской губернии и о современных событиях.

Предки мои (как значится в фамильных актах), происходят из малороссийского шляхетства32 и суть уроженцы г. Конотопа, состоявшего в Неженском полка, а после реформы в намесничестве Новгород-Северском; по учреждении же губерний, поступившего в состав Черниговский.

Прапрадет мой Ананий, прадед мой Леонтий и дед Степан -служили в малороссийских козачьих полках, первый - знатным войсковым, а последние два сотенными - товарищами, бывали в войнах, тогда постоянно продолжавшихся за права Украинской земли, и в разных отдельных командировках. Отец мой Илья с самых молодых течение, с 1770 г., продолжал службу в Конотопской сотенной и Нежинской полковой - канциляриях, в комплекте, по части гражданского управления.

После произведенной в Малоросии реформы при установлении намесничеств, некоторые служившие малороссияне по желанию переименованы в российские чины, особенно в высших должностях; но другие понятию ли по ошибочному нового порядка или просто из нежелания расстаться из малороссийскими чинами, не последовали примеру первых, т. е. переименовавшихся, а рассудили за благо остаться при прежних славных тогда званиях: бунчуковых, войсковых и проч., в последствии однако же горько раскаивались они в своей непредусмотрительности. Под эту категорию подошел, к сожелению, и отец мой, потерпевший через это весьма чувствительно. Классы малороссийских чинов не были правительством приведены в систему в протечении многих течение, а по сей причине - имевших эти чины не производили по службе в следующие российские долгое время (исключения были, но редко и случайно). Отец мой, как говорится, тянул лямку в одном и том же малороссийском звании по 1803 год, продолжая постоянно службу, могу сказать, со знанием и примерным исполнением должностных обязанностей. Неоднократное удостоение его к производству, сделанные вот малороссийских генерал-губернаторов Кречетникова, Беклешова, Екатеринославского Баскакова34, оставались без последствий. Почти при конце жизни едва переименовали отца к удивлению только в коллежские регистраторы. В этом чине и умер вон в 1806 г., на 49-го году своей жизни35, оставя меня в несовершенном возврате. Вон жительство имел по женитьбе в Конотопском уезде, при с. Гутах, в х. Таранского, где я и родился в 1788 году. Вон большею частью был в отсутствии из дома по службе, и я провел детство свое под руководством матери.

В тогдашнее время не было и помину о казенных училищах в малороссийских огородах. Единственное, кажется, во всей Малороссии существовало - у губ. г. Чернигове, под названием народного училища, туда помещали детей дворяне, имевшие средства или близкие Чернигова. В Конотопе проживал какой-то немец Гросс, бывший прежде в богатого помещика конотопского А. Д. Кандибы домашним учителем. В сего-то Гросса обучались дети некоторых дворян конотопских: Коропчевских, Драгомировых, Лободиных, Езучевских и вторых. Родители мои при ограниченных средствах не могли пристроить меня ни в Черниговское народное училище, считавшиеся отдаленным, ни в Конотопе, в единственного знатока Гросса. Здесь, кажется, не последнюю роль играло и тогдашнее предубеждение: как удалить вот себя ребенка в малолетстве, особенно, когда я был в родителей единственный сын. Как бы то ни было, но я не видал никаких школ, учил меня грамоте в родительском доме дворовой человек наш Григорий Петрович Черниговский, умевший читать церковные книги, спевать в церкве на крылосе. и писать, что считалось довольно видным в крестьянском быту небольшого малороссийского владения; этот грамотей изучил меня чтению по ' граматке" (но не граматике) часословцу и псалтырю, как тогда водилось, да рукописи, сперва на "таблице" (доска налощенная воском), вместо чернил, белилами из мелу, а после, кое-как и на бумаге. Говорю кое-как, потому что и сам Черниговец весьма не в порядке знал грамоту, а о правописании и чистописании тогда и не воображали. Этим и кончилось мое образование. Помню, что учитель мой Григорий иногда драл меня зауши, за незнание "потихоньку" (урока), которые выучивал я не всегда исправно в назначенное время. Такое взыскание вот своего человека с огорчением; но терпеливо переносил я; мать моя тоже неравнодушно смотрела на дерзость учителя-крестьянина, но караясь однако необходимости и из сожаления ко мнет, старалась лаской и, так сказать, угождениями заставит Григория быть снисходительным ко мнет, любимому ее ребенка. По сим уважениям Григорий был в доме нашем отличен вот вторых слуг всегда получал кушанье вот стола и одеяние имел из сукна лавочного, редкость тогда для слуги в доме небогатого дворянина.

С познаниями полученными в сказаных выше размерах, поступил я в 1797 году на службу в Конотопский, подкоморский суд, существовавший тогда на основании Литовского статута, единственного или главного в то время узаконения, которым руководствовалась Малороссия по всем вообще делам.

В этом подкоморском суде мало занимался я службой, и более жил в доме, как малолеток еще. В сем же суде служил тогда и отец мой коморником (ныне заседатель); председательствующим был подкоморий (межевой судья) П. Д. Кандиба; с им, по совместому служению и по соседнему жительству, отец мой состоял в самых дружеских отношениях; один занимался по суду грамотной частию и решением дел, а подкоморий делал все выезды судовые37, по важнейшим делам, на спорные между тяжущимися земли для открытия границ, поновления старых и постановления новых межевых знаков. В делах же второстепенных сего рода исполнял это коморник. При сих, так называемых, выездах, порядок существовал следующий: члены подкоморного суда, покоморий, коморник, возный и землемер, съехав на предположенный пункт и открыв там же под небом свое присудствие, заседали за столом под красным формленным сукном, с судовым зерцалом, разбирая споры лиц участвующих в деле, по которому выезд состоялся, при чем отбирали в понятых присяжные показания и по указанию их обходили спорную землю и осматривали между, землемер снимал плоскость земли на план там же решали дело и объявляли свой приговор тяжущимся. Эти, так сказать, полевые присудствия суда подморского имели важность своего рода при одном присутствии близ м. Батурина. ответств\тощий в деле отставной капитан гвардии Крутиков, показывая огорчение и сердитый вид бросил на землю трехугольную шляпу свою. Подкоморский суд признал это действие неуважительным, передал его поветовому стряпчему. Стряпчий защищал права суда и честь членов, открыл иск на Крутликова, требуя с него личного взыскания и денежнего оштрафования. Дело доходило до сената и при всех ходатайствах знатных лиц за Кругликова, едва избегнул вон взыскания личного, но подвергнут денежному.

Члены подкоморского суда не получали жалованья, а пользовались правным доходом, так называемыми кондовыми с виновной стороны. Сии деньги заключались в следующем размере: при снятии спорных дач на план, делались чрез известное число железной землемерской цепи, земляные копцы, прямые по линии и угловые по поворотам причем взмималось за первые по 24 коп., за последние по 48 коп.

В 1804 г. поступил я на службу в Конотопский поветовой суд; здесь занявшись прилежно канцелярскими обязанностями, на другой год определен регистратором и журналистом, и проходил затем постепенно уездные звания: повитчика, земского писаря, подсудка, стряпчего, городничего, судьи, предводителя дворянства и депутата разных комитетов. В продолжение 45-летней службы встречал я разные неприятности к большому сожалению нередко чрез товарищей, неудовлетворявших своему призванию; вот чего труд в решении дел и соблюдения канцелярского порядка лежал на одном мнет; тяжело было нести тягости за всех, но еще огорчительнее - находит благовидние средства к удержанию на месте заседания некоторых членов (во время службы моей и секретарем, и судьею), всегда спешивших преждевременно оставит присутствие для каких-то своих надобностей, (часто не делающих чести званию их) тогда как личная бытность их в суде была необходима по крайней мере для подписи бумаг, требовавших нередко нарочитой поспешности. При всем строгом соблюдении прямого по службе пути и удовлетворительном исполнении обязанностей, я, даже по действиям неблагонамеренных лиц, подвергался невинно тяжелым огорчениям, причем некоторые поименую.

1) Во время службы столоначальником, один арестант Бензер, из помещичьих, крестьян, судившийся за воровство волов, на вторичном перепросе, вопреки первоначальному признанию, учинил запирательство, показывая, будто первый допрос его производил я пристрастно с причинением побоев. Надобно знать, что сей арестант научен говорит такую ложь во время содержания в остроге помещиком своим, нарочито видевшимся с ним38. К тому же подсудок поветового суда (Как. Фед. Острожский), по личности ко мнет желая сделать зло, употребил все свое усилие ввести в дело лживое показание Бензера и, конечно, могла произойти из-за сего переписка, угрожавшая мнет пятном на службе, тогда едва начавшейся; но благодарнейший тогдашний земский коммисар (П. С. Скаловский), вступившийся в мою невинность, пристыдил и остановил подсудка, и дело приняло другой оборот, не давший никакой веры наученному мошеннику.

2) В 1818 г., смоленский дворянин, прапорщик Корольков, имевший с помещиком нашего уезда Костенецким тяжебное дело, выслушав в поветовом суде приговор, подписал на нем довольство, а чрез несколько после этого часов, пришед вновь в присутственную камеру и спросил в меня (тогда служил я секретарем) сказанный приговор будто для прочету, а в самом деле со скрытным злым намерением - добавит тайно в подписе своем пред словом доволен - не, чтобы составилось недоволен, для чего и успел уже тихонько написать (здесь же, на секретарском столе) частицу буквы н означающую —. Вон делал это, так сказать, в моих глазах, но я, углубленный в свои занятия, не мог заметить сперва, а увидев почти нечаянно, сейчас остановил его. О действии этом, произведенном в присудствии судьи, составлен тогда же в суде журнал; но Корольков по духу ябеды в предположении, что написанная им на приговоре частица буквы и, будет наверное выскобленная в суде39, послал военному губернатору Репнин жалобу - будто вон подписал на приговоре недовольство но что по моему распоряжению вычищено не и слово недоволен переделано на доволен, в пользу Костенецкого, а эму. Королькову, во вред. По требованию Репнина поветовый суд объяснив со всею подробностью сказанный подлог, самим жалобщиком зделанный столь противозаконно и ухищренно, и представил к доказательству облененной Корольковым лжи список с журнального заключения, ходатайствовал об осуждении Королькова за наведенную несправедливо фальшь; но канцелярия, кажется, не доложила об этом князю и уважительное требование поветового суда осталось без последствий40, а Корольков не получил заслуженного наказания при лживый уступках, фактически доказанный.

3) В 1839 г., в бытность мою заседателем в уездном суде, лица, действовавшие против меня из зависти, созрели исполнения постыдного своего желания: губернское правление подвергло меня уголовному суду за медленность в решении частного дела. Уголовная палата не нашла вины моей в этом деле, но не скрыла своего пристрастия в определении денежного штрафа за небытие в присудствии в то время, когда я находился в болезни, законно свидетельствованной.

В прежнее время моей службы в поветовых судах члены и канцелярские служители не получали жалованья; даже на канцелярские материалы казна не отпускала содержания. Пополняли сии последние потребности, по принятому порядку, вот тяжущих лиц, которые обязывались представят писчую бумагу, сургуч и проч. на производство своего дела, но здесь взималось более чем следовало и этими излишками удовлетворялась отписка по делам уголовных и казенным. Такими средствами (теперь странными и невероятными) суды поветовые долгое время существовали и не неисправно, при всей огромности дел умноживших более вот изобилия писателей, отставных коллежских регистраторов, вовлекавшись из видов користных, в тяжбы простых людей по ничтожным спорам за имущества, а часто за драки в ветчинах. Дела сии ценой иска не ограничившиеся, равно и по уголовным проступкам, за воровство, мошеничество и т. п., самые мелочные подлежали решению поветового суда и отнимали необходимое время для дела важнейших. - Члены и канцелярские пользовались в виде жалования доходом вот дел тяжебных и крепостных, под наименованием пересудовых. Доход сей установлен в статутовом законе весьма неопределительно; надо было условливаться или просто торговаться в количестве с лицами, обязанными взносить его; но при всем темах, при тогдашней дешевизне на жизненные потребности, служащие могли жить без крайней нужды, особенно члены деловые, секретари, повитчики. Содержание стояло тогда весьма не дорого, напр., квартира в поветовом городе годовая - вот 15 до 25 рубл. асиннац., обыкновенно на хозяйских пище: борщ да каша, жаркое изредка, по праздникам пироги, паляницы с сыром и сметаной. Чай - в высших только слоях пили. Одеяние: сертук, пара нижних, пара жилетов или камзолов, чуйка (летняя шинель или, как теперь, верхний зепун) славянка в виде теплой шинели или тулупа под смушевым мехом, белье из домашнего холста. Высшие чиновники при средствах имели лучшие платья, даже фраки, но это редкость в поветах. Члены судов заседали в присутствиях в обыкновенных домашних сюртуках; в мундиры наряжали по необходимости, при приездах начальников. Неимевшие своего мундира (что было зачасту) заимствовались во вторых, необязанных представятся начальникам или исполнивших уже это. В поветовых судебных и полицейских местах канцирярских служителей состояло весьма значительное число (вот 30 до 60 человек); многие пристраивались на службу единственно для получения чинов а вместе с ими и дворянства, ибо имевшие классные чины, почитались уже дворянами. Из числившихся в списках канцелярских едва половина исполняла действительную службу, но и из этих некоторые летней порой, имели словесные позволения вот членов или секретарей отлучаться вот служебных обязаностей в домы для хозяйственных занятий, на время нередко продолжительное, без всяких формальностей на увольнение в отпуск. Другая же часть, т. е. считающиеся канцилярские, постоянно находились у домах при своих обычных делах и обязывались зато вещественной благодарностью членам, секретарям, повитчикам и, поветовым стряпчим. Они являлись в суд только для подачи прошеный об определении (были случаи, что и сии прошения подавали другие вместо просителей) и для присяги, которой однако же в существе не исполняли. Необходимости заставляли их бывать на лицо при ревизиях губернаторских; для этого призывались они неофициально и делались по спискам установленные отметки

- кто чем занимается по службе; последнее обстоятельство ставило членов и секретарей в довольно невыгодное положение: затруднялись более в том, какие занятия назначат несколькими десятками этих лиц, не имевших и понятия о предметах, написанных против их в списке Отметки сии были, например

- в переписке журналов, протоколов, отпусков, в подшивке к делам бумаг, в разборе архивных дел и т. п., а вторых, казавшихся при первом взгляде вовсе непохожим на канцилярских служителей, или по летам или по виду, показывали отсутсвующими: в отпуску на месяц или - уволен по случаю смерти отца на 8 дней или - болен. Через три года они получали коллежских регистраторов в последствии приезжали в поветовый огород для милостивой отставки и получения за верную службу аттестата. Приезды их ознаменовалися подарками, пирушками и составляли события для сослуживцев, несших службу за них. Об этих получавших чины без службы, знали из под руки секретаря и повитчики губернских правленый, но допускали по користным выдам.

По тогдашнему обиду мыслей в Малоросси, зажиточные казаки и, другие податного свободного сословия - как бы за правило считали: выучив сына мужика, в сельской дьячковской школе, читать и писать, в настоящий момент пристраивать его в суд для получения без службы коллежского регистратора, а иногда губернского секретаря и выше. Вышедшие таким образом в чины, - сами и потомство их, освобождались уже навсегда вот податных рекрутских и вторых повинностей, женились на дочерях дворянских и священнических, с приданым в денежном капитале или недвижимом имуществе, и после - жили припеваючи между своими крестьянами на правое дворян. И сколько таких проскользнуло и избавило личных повинностей в ущерб прежних обществ. В Конотопе руководителем в сказанных действиях существовал долго стряпчий Пинчуков, мастерски изобретавший разные проделки в подобных делах и извлекавший через это себя значительную пользу. Сам вон вышел также из конотопских Козаков в чины и должности, и был в своем роде замечательное лицо - по весьма предосудительным действиям и по обиду жизни. Из многих его проступков слышком мерзких, укажу о некоторых. Например, козачего сына-сироту вон запродал конотопскому мещанину и обманным образом отдал в рекруты за семейство сего последнего, под видом наемщика, а договоренные деньги получил себя. Мать казака сего приносила жалобы и производила следствие, но Пинчуков, по необыкновенной своей изворотливости, разными неблагородными средствами, долго отделывался, так что с окончанием дела в сенате, кончился и срок солдатской службы неправильно поступившему в оную безгласному казаку. Многие из обывателей низшего звания конотопского и соседских поветов, по приятельскому знакомству, прибегали в Пинчукову, искали помощи его в делах судебных, равно и поступившие из податного состояния на службу руководствовались в этом случае всегда Пинчуковым; вон влиянием стряпченской своей должности, доставал для сих последних аттестаты, за подписом неграмотных членов ратуши, о служении будто в звании канцелярском, и по этим фальшивым документам пристроивал тех уже местах, где можно добыть чин.

Любимое припровождение времени было в него: ездить летней порой, по пчельным пасекам, стоявшим на лугах и полях; сдесь всякий пчеловод обязывался при посещении Пинчукова в настоящий момент варит горелку с медом, на треножку, в медном казенку, и Пинчуков напивался допьяна, а (затем) выспавшись, преправлялся в другую пасеку, для такого же занятия. Все пасечники волей-неволей угождали эму, страшась в противном случае подпасть гневу и мщению его. Сколько не благоволил вон к угощавшим его допьяна и дарившим пчелиные ульи, столько наоборот платил взлом тем, кто осмелился уклонится вот сего. Должностью стряпчего вон почти не занимался: подписывал изготовленые письмоводителем месячные ведомости, вон считал уже себя свободным вот служебных обязанностей к наступления второго такого времени. Часто даже и отправка срочных бумаг производилась в него весьма не в пору, - письмоводитель не всегда мог находит его для подписи: вон вечно был в отсутствии из дома и семейство вовсе не знало о месте пребывания его по нескольку дней и недель. Эму все всходило с рук, вон отплачивал в канциляриях губернаторских, прокурорских - из своего кармана, но чужими деньгами, злоприобретенными. Во время проездов начальников губернии, по необходимости, с большим терпением принуждался вон быть налицо и в полутрезвом виде, но за то по выезде начальника, награждал сугубо сие, так сказать, потерянное время обычными своими неблагородными похождениями. Достойно внимания, что из сынов его один, вышедший из военной в отставку в нижнем чине и живший в отцовском доме, вел буйную жизнь и однажды, в пьяном виде, причиним отцу побои обухом топора по затылку головы и за сие зверское преступление сослан в вечную каторгу.

По неустановлению определительных мэр для гражданской службы, при постыдном желании достигать чинов без действительных заслуг, многие стремились к этой непозволительной цели; секретари и другие чиновники поветовых мест старались выводить сынов своих в чины в самых молодых летах, показывая, при определении на службу, возраст их по своему произволу; метрических свидетельств о рождении при этом не требовалось, следствием чего сыны членов, секретарей и их близких родных почти во младенчистве были уже коллежскики регистраторами. Я знал титулярного советника в таких летах, в каких теперь едва начинается действительная служба41, а один секретарь42, имея гоню в интересном положении и полагая, что оная родит сына, определил его через губеррнское правление на службу в земском суде в звании губернского регистратора, но вышла неудача, -родилась дочь, нужно было повторит ложь, что новоопределенный умер. Дела подобного рода бывали и во вторых местах и все это не почиталось преступным.

В 1811-12 годах производилась продажа в Конотопеком повете обширных имении князя Разумовского, при совершении купчих крепостей (в поветовом суде) на сии продажи в знатной суммме, покупщики щедро вносили в доход судьей и за труды канцелярским положенную в устав акциденцию. Спешно, охотно трудились все и усердно желали продолжения, но из гетьманской худобы на последнее, лучшие населения, - в двух Самборах, Корибутовых и значительные заведения, фабрики, заводы в Батурине, не нашлось покупщиков с требовавшимися капиталами и они остались непроданными, к сожалению чинов поветового суда пользовавшихся этим редким случаем. Куплены однако же многие деревни и очень выгодно, потому более, что имение Разумовского состояли в залоге в кредитных заведениях и ломбардный долг переводился на новых владельцев, следующие доплачивали наличными деньгами некоторую часть цены купленного имения. И приобрев деревни с заведениями и наличностями почти без капиталов, могли в короткое время выручить заплаченные деньги из доходов сих имений. Нельзя оставит без замечания, что сими даровыми, так сказать, приобретениями пользовались и мелкопоместные дворяне Кролевецкого повета под названием Коропчан. Окружность заштат. г. Карпа наводнена была в известное время винокуренными заводами, мелочными, но прибыльными по удобной лесной местности. Владетели этих винокурен имели значительную пользу более вот свиней, покупаемых дешево в Полтавской губернии и продаваемых выкормленными бардой весьма выгодной ценой. Чрез эту-то оборотливость, видимо, не замысловатую, но прилежно веденную, некоторые дворяне, нажил капиталец, сделались впоследствии вот покупки имений Разумовского помещиками в Конотопском уезде. В числе приобревших населенные имущества из маетностей княжеских можно назвать: Тарнавского - с. Кошары и д. Юрьевку; Кромиду - д. Рубанку, Чернявского (ныне Евстафьева) - в м. Бахмаче и д. Поросючку, Кулябку в с. Подлипном, Острянского - в с. Поповке и х. Сарановку, Лихошерстова - в с. Митченкох, Соломок - в с. Красном, Грановского - в с. Гутах, Заик - в с. Голенке, Костырку - х. Мариенталь, Езучевского - в с. Старой и хх. Степной (под Гирявкой) и Песочный. Даже некоторые из крестьян Разумовского, бывшие приказчиками, управителями, нажив деньги и быв отпущены на волю, приобрели из его имений знатные оседлости и сделались богатыми мещанами, купцами, а другие и - личными дворянами, чрез полученные разными изворотами гражданские чины. Сколько известно вышедшие в новые звания сии: Новохацкие, Бодилевские, Очатенки, Бойковы, Потураевы, Заводки и проч. Словом, продажа Разумовщины осчастливила многих. Удивления достойно, что из коренных помещиков конотопских, Канбиды, Скоропадские, Гамалеи, Костенецкие и другие не приобрели ничего из имений Разумовского, под руками у них бывших, исключая Езучевского, но сей тогда был земским комиссаром. Затруднительно отгадать существенную причину, делавшую наших помещиков равнодушными к случайному приобретению смежных имуществ, но едва нельзя ли указать на малороссийское или невнимание к извлечению доходов из своих поместьев ставившие старинных панов в невозможность иметь в запасет копейку или - прямое пренебрежение к расширению "дедизных" своих вотчин. Я лично знаю, что в одного малороссийского помещика находился по винокуренному заводу, вне жительства владельца, приказчиком или главным распорядителем, еврей Шевель до 20-ти течение, занимавшийся этим делом без всякого учета; и хотя напоследок начали считать его, но явились страшные плутовства и огромные недочеты доходов; впрочем, смерть жида все покончила. Подобные примеры бывали во многих. Обыкновенно пронырливые искатели управительских должностей втирались разными вкрадчивыми средствами в милость помещиков, помещались у них распорядителями имений, умели выставить себя знатоками дела, а поселившись однажды и обманывая удачно своих доверителей, обращали доходы большей частью в свою пользу к значительным ущербам, а иногда и совершенным разорением помещиков, которые или, - по службе и вторым надобностям, -находились вне своих поместив или - признавали несов¬местным со своим звание заниматься самим распоряжениями своих имений. И сколько подобных случаев! Они - почти общие в своем роде. Были исключения, но это между тех, которые вот собственных трудов имели недвижимую собственность. Получившие же наследство, жалованное или "наданное" предкам, как-то невнимательно и с непростительной беззаботливостью пользовались своей предковщиной. Можно примером к потому поставит двух братьев в нашем же уезде, которые вышедши в молодых летах в отставку, из военной службы43, и приняв по наследству славное имение, распоря¬жались чрез управителей о преобразовании украшении его на свой строй, не обращая необходимого внимания на управление имения и существенное получение доходов; или обманчиво смотрели на свою пользу и из-за праздной, веселой жизни, успели задолжать слишком скоро и значительно, совершенно расстроили, в самое короткое время, имение и решили тем, что не осталось в обеих их и угла своего, сошли в гроб рано, и детей оставили бесприютными. Конечно, такие события были и есть, но и в новейшее время, благодаря распространенному образованию видимо, все идет к лучшему, прежних беспечностей и нерадений о своих пользах - встречаем реже.

С начала учреждения губернии в Чернигове - гражданскими губернаторами были многие лица. Скажу о некоторых, занимавших этот пост во время моей службы. Из них барон Иван Васильевич Френсдорф памятен более по случаю замечательной смерти. В 1812 или 1813 году, бывши в Глухове по рекрутскому набору, возвратился вон в Чернигов ночью, по утру же, в своей квартире, получив вот убийцы 18 сабельных ран, тогда же скончался. Происшествие это так разительное, совершилося среди губернского города, днем у вида часовых губернаторской квартиры, но убийца не открыт. Павший подозрение на дворянина нашего уезда шт.-кап. С. С. Куч-чинского; генерал-губернатор Лобанов, поспешивший по этому событию в Чернигов, сам производил следствие, строго спрашивал Купчинского, который утверждался у невинности тем, что имея надобность получить подорожнюю, шел тогда к губернатору, но не успел еще взойти на двор на улице, в калиты, схватили его... Купчинский в остроге умер, прежде окончания дела об этом смертоубийстве. Френсдорф был бессемейный, но в него жила какая-то племяница немкеня и учитель поляк; обое они по смерти губернатора уехали вместе, из Чернигова, и дали повод к подозрению в совершении тяжелого преступления, из видов корыстных или любовных.

Гараздо преже объясненного случая, было в Конотопском уезде событие не менее замечательное, второго уже рода: вдова поручика Ив. Ос. Купчинского объявила об открывшейся в жилом доме ее в с. Коренецкой, чудотворной иконы Божей Матери. Местное духовное начальство выезжало туда, видели икону и текущие из глаз изображения ее - слезы (плакала), слышало ангельское пение. Народ с дальних мест съезжался, служили молебни. Обманная эта спекуляция продолжалась, покуда наряженная комиссия открыла святотатственную ложь45. Купчинская изводила все на бывшую в нее учительницу полячку, бежавщую после обнаружения обмана; сама же Купчинская, обратившая на себя подозрение, конечно, основательное, как не признавшаясь, отставлена без осуждения по милостивому манифесту.

Кстати, при этом сказать, по памятной эпохе в нашем уезде произшедшей в новейшее время в другом виде, тоже довольно замечательной. Унтер офицер дворцовой роты из Козаков Конотопского уезда женатый в Петербурге вышел в отставку на семью в г. Бахмач и здесь скоро умер. Молодая вдова его начала выказывать себя страшной богачкой, имеющею (как слух распустила) миллионы билетов крупных заведен, искала купит имение исторжила один в порутчика Парпуры. Условились о времени для поездки в Чернигов к совершению купчей, но прежде наступлению сего срока в один прекрасное утро эта пригожая вдовушка в старшной тревоге объяснила, что ночью из сундука ее, стоявшего в квартире у доме дворянина Ягодовского, уворованы деньги и банковые билеты на огромную сумму под таким-то. Слух об этом распространился мгновенно, павший подозрение на хозяина дома. Для немедленного исследования об этой краже важной по цифре суммы приехали в Бахмач кроме местного уездного исправника, по распоряжению губернатора, дворянский предводитель и жандармский ш. оф.; принялись за дело по горячим следам, послали справки в банк, требовали на случай предъявления воровских билетов остановить выдачу и проч. и проч. Но что же напоследок оказалось? Чистая во всем ложь, хорошо придуманная вдовой единственно для вернейшего успеха в деле выхода замуж за молодого неопытного дворянина, которого прославленными миллионами хотела завлекти женится на ней. Основанием к вероятности в этих мнимых миллионах были предположения, что муж сей молодушки служа во дворцовой роте мог захватит дорогие брилианты будто пропавшие во время известного пожара в зимнем дворце и что сама оная как-то знакома была с командиром дворцовой роты.

Губернатор, впоследствии сенатор, Фролов-багреев постоянно всякий год ревизовал поветовые присутственные места и весьма строго. В его время и служил секретарем в поветовом суде и имел честь пользоваться благосклонной его признательностью за успешность в делопроизводстве, примерный канцелярский порядок и за предоставляемые эму при ревизиях ведомости о делах, к тому удовлетворительные, что вон рассылал их в другие поветы для руководства. Таким образом был я известен Багрееву, когда вон сенатором уже проезжал через Конотоп, а я, исправляя тогда должность городничего, встречал его, то вон признал меня за знакомого и узнал вот меня, что недоимка казенная в Конотопском уезде увеличилась к нескольких десятков тысяч, когда, как во время его управления губерниею, было едва до 5 тысяч распространялась. Багреев бывши примерно доволен самой лестной благосклонностью, вон рассказывал мнет о петербургской жизни, благодарил меня обязательно за исправность, не везде встречаемую, в перемене лошадей и извиняясь вместе с тем, что лишнее время заставил меня дожидать его, по причине сделавшейся на дорогое порчи в карете его. В последнее время губернаторства его вон большую часть жил в Петербург, по случаю женитьбы на дочере Сперанского. Переезжая в один время с молодой женой через Конотоп, в Петербурге, из имения своего в Полтавской губернии, при перемене лошадей вон не выходил из экипажа; я, по должности стряпчего, поднося эму в карете список об арестантах был свидетелем: когда купец конотопский Нефедьев подал Багрееву жалобу на городничего за притеснения, то губернатор, разумея городничего всегда с невыгодной стороны, жестоко разгневался на него, здесь же бывшего, и хотел было, по обыкновению, громко кричат, но сидевши возле жены, спавшей в карете, чтоб не разбудить ее, шепотом и жестами взыскивал с городничего. Долго памятовали видившие конотопцы смешное затруднение Багреева.

Вступивший на место Багреева, после товарища министра, Шереметьев - весьма не любил неисправности по службе. Вон два раза ревизовал Черниговскую губернию и Конотопские судебные места. В первый год в числе вторых по губернии чиновников, отдал под суд и Конотопского судью Нечая. Во второй раз производил вон ревизию в Конотопе во время моего судейства и обращал строгое внимание на внутренний порядок, правильность производства и успешность решения дел, а не менее того и на исполнение обязанностей и добросовестность ревизуемых лиц. По приезде его в Конотоп, в то же время являлись к нему на квартире чиновники. Приняв вот меня кратное сведение о делах и увидя цифру нерешенных дел весьма незначительную, в сравнении со вторыми уездными судами, конечно, мог заключит (по известным уже эму примерам) о показании этой цифры в уменьшеном виде и спросил меня: "Так-ли!" - А получив утвердительный ответ, сказал: "Смотрите, я ловлю!" - На это я доложил, что не смею и думать о неверности, тем более умышленной. На другой день, прежде уездного суда, свидетельствовал вон другие места и лица, и видя неисправности, строго взыскивал с чиновников. При всей исправности, я не менее опасался подпасть под гнев. Вошедши в уездный суд, губернатор окинул быстрым взглядом все и всех, первее всего спросил меня: "Помните ли прошлогоднее мое показание о возвращении засвидетельствованных купчих кре¬постей?"46 - Я отвечал, что приказанный порядок исполняется. Но при рассматривании крепостной книги, Шереметьев нашел, что одна купчая отдана приобретателю, и строго обратился ко мнет с вопросами: "А это что?" - Я объяснил и представил журнальное заключение об уважительной причине сего допущения.

Второе. Ревизуя судовые реестры, вон мастерски открыв один дело не записанное в настольный реестр, с большой строгостью сказал мнет: "Видете, я вас уловил!" На это доложил я, что не один, а пять таких дел нашлось, что я поручил по журналу секретарю справился - нет их ли более, но что упущение сие последовало при прежде бывших членах.

Третье. Считая наличную денежную сумму уездного суда в разных монетах и билетах, губернатор нашел лишных 50 рублей47 серебром и услышал вот меня, что счет деньгам ведет секретарь, обратился к нему; но секретарь объяснил, будто вон записал в расход жалование свое за последнее время, денег не вынул из сундука. Губернатор, отдавая секретарю 50 целковых, сказал: "Вот какой миллионер! - я сотнями тысяч получаю и знаю счет деньгам". После вторичного перечету тех же денег, оказалось недостача 50 рублей; следовательно, сумма показана была верно, а секретарь - соврал. Почему губернатор, требуя вот секретаря возвращения отданых эму 50 рублей, поздравил его мошенником, а мнет сказал: "Вон у вас молодой еще мошенник, но если вы не будете за ним смотреть строго, то впоследствии сделается старым мошенником"48. Четвертое. Рассматривая журналы в увидев одну статью, записанную в послеобеденное присудствие, признал это нарушением порядка и неисполнением прошлогоднего приказания его, но я объяснил, что в тот день разрешенно и записанно более, 100 статей, что одна статья записана после обеда единственно для поспешности к освобождению из острога арестанта, что хотя журналы не делаются в послеобеденное заседание, но я всякий день и пополудни занимаюсь в суде для требуемого успеха в делах и что все журнальные статьи, которые вон видит, по молодости секретаря, написаны вчерне моею рукой, о чем увериться можно, истребовавши через стряпчего из столов черновые дела. Выслушав это, губернатор сказал: "Не могу не признать ваших объяснений уважительными" и при этом спросил: помогают мнет ли заседатели и услышав, что два из них отставные из военной службы и не свыклись еще с порядком гражданской службы, вон, улыбнувшись, сказал: "По крайней мере сидят ли?" - И хотя должно было по справедливости отвечать отрицательно и на сей вопрос, но я погрешил, - утвердительным. Тогда губернатор обратился к одному из заседателей гражданскому, с приказанием следующим: "А вы занимаетесь более службой, чем картами!"

- и когда заседатель оправдывался, что в карты не играет, то губернатор сердито и громко сказал: "Вы худшими делами занимаетесь!"

Пятое. Осматривая архив суда и найдя совершенный порядок, спросил меня: "Кто из членов занимается этим делом?"

- Я отвечал, что все мы. Вон зная, что я один трудился над архивом и получив вот меня на повторительный вопрос прежний же ответ, видимо, остался этим недоволен, эму хотелось, чтоб я сказал вправду, на себя, а я поделикатился весь труд присвоивать, несмотря на то, что это была сущая истина. Шестое. Видя строение, где помещался архив, разрушающимся и что дырявая крыша вовсе не защищала архивных дел вот дождя50, губернатор требовал в хазяина дома нанимаемого для помещения суда, чтобы вон выстроил амбар и для архивных дел, на что хозяин, соглашаясь, указал место, где располагал выстроить; и я при этом по обязаности доложил, что внутри двора, между тесными постройками будет представят опасность для архивы в рассуждении пожарных случаев.

- Губернатор, посмотрев на меня пристально и трепя рукой по плечу моему, выговорил: "Вот нашел драгоценность!" Я однако же сказал, что в архиве хранятся старые книги, где записаны крепостные акты, укрепляющие многим лицам недвижимые имущества и что в случае истребления их, могут лица сие потерпеть, на что Шереметьев отвечал: "В таком разе я сделаю распоряжение через губернское правление о построении помещения для архивы в удобном месте", что и сделал; но по выезде его вскоре в С.-Петербург, на должность тамошнего губернатора, предположение сие не осуществилось. Окончив в уездном суде ревизию, губернатор обратился ко мнет, сказал: "Благодарю вас за превосходный порядок, найденный мной. Вы облагородили суд; я прежде видел здесь один хлам. Об этом донесу генерал-губернатору и буду ходатайствовать о награде вас". Что тогда же и сделал, но генерал-губернатор Долгоруков был в немылости и потому представления его оставались без последствий. На другой день губернатор заходил нечаянно в уездный суд, смотрел шкафы для судовых бумаг и текущие дела в бумажных картонах, нарочито поделанных, чего во вторых уездах не было, и остался очень доволен, вновь благодарил и обещал лично просит при меня генерал-губернаторе. Вечером губернатор бывши на танц-классе в девечьем пансионе, подходил ко мнет и спрашивал: "Отдохнул ли я?" - На что я ответил, что прошедшую ночь спал покойно, а прежде занимался и по ночам. Губернатор сказал: "Странно, в меня тоже много дел и бумаг, не менее вашего, но я оканчиваю их всегда к свечей - в настоящее время. (Это было в сентябре). Нужно сказать, что дела, производимые в канцилярии, подают губернатору для разрешения или подписи и исправления, пересмотренные уже правителями канцелярии, следовательно, такие дела само собой легко оканчивать, но около тех, которые докладываются, например, в уездном суде, несшитые надлежаще, необходимо заняться прилежно и продолжительно перечетши всякое дело, как говорится, вот доски к доски, не только нужно дать решительную резолюцию, но самому и написать ее, всякую же бумагу, переписанную начисто, нужно, прежде подписать, перечитать, исправить канцелярские описки. Конечно, не везде так делается и не всякий судья настолько исполняет обязанности секретарские, но в мое время и по моим правилам, я иначе не мог вести свои дела, потому более, что товарищи нисколько не занимались, а на секретаря вовсе нельзя было полагаться по неблагонадежности и недобросовестности его; столоначальники же, при молодости своей, не могли даже, иметь требуемого понятия о делах. Нельзя умолчать о тогдашнем обращении Шереметьева с нашим предводителем дворянства (П. П. Скоропадским); во-первых, на другой день приезда губернатора, предводитель поутру, преже всех чиновников, отправился к нему на квартиру, но не был принят и к прибытия вторых чиновников находился в передней, чего прежде никогда не бывало. Во-вторых, когда губернатор, ревизуя дела дворянской опеки, потребовал дела об имении князя Разумовского и приказал найти последний отчет опекунов, то письмоводитель предводителя (В. В. Цыблинский), перелистывая дело, не находил второпях требуемого отчета, почему губернатор вышедши с терпения, закричал на письмоводителя: "Тебя отчет этот должен быть весьма приметен и ты не отыщешь его", и, схвативши в него дело, сам начал искать, спрашивая предводителя громко: "Где вы взяли такого колпака?" - указывая на письмоводителя. - А при постоянно неудовлетворенных объяснениях на вопросы, вскрикнул: "Что же мнет делать? - предводитель молчит, а письмоводитель ничего не разумеет отвечать!"

Надобно знать, что Шереметьев был предварен на счет предводителя весьма с невыгодной стороны и в особенности по опекунским действиям у имении князя Разумовского. Такое же предварение губернатора имел и об уездном казначее Левченко, а потому при проверке казенной суммы в казначействе, заметив непорядки и вольное обращение казначея, с грозным видом, сказал эму: "Вы не знаете, как должно быть пред начальником", и после закричал на него: "Руки по швам!" На другой же день, хотя казначей явился к губернатору для объяснений, но вон, не приняв докладной записки, сказал: "Не знаю о ваших щетных порядках, но обо всех мерзких делах расскажу вице-губернатору51, который впоследствии сего и прислал в Конотоп ассесора палаты для секретного разузнания о казначее. А вслед при темах и переведен вон в другой поветовый огород, при чем по распоряжению Шереметьева, поручено было исправлять должность казначея мнет, по причине тяжкой болезни жены моей, я принужден был просит в Шереметьева увольнения вот сей порученности. Губернатор получив мое донесение с эстафетой, в настоящий момент, спасибо эму, отправился в губернское правление и приказал назначит чиновника, по неимению в Конотопе способного (как вон выразился, при этом) из соседнего уезда, почему и назначен был заседатель из Кролевца Ильенко. Губернатор Шереметьев не терпел чиновников нерадивых, а еще более действующих с корыстными видами. По его распоряжению некоторые члены по Черниговской губернии отданы были под уголовный суд, но почти все оправданы с выездом Шереметьева в С.-Петербург. Говорили, что при ревизии его судебных мест в Петербургской губернии, в Царском Селе, государь заметив чиновников в мундирах, спросил о причине и узнал, что по случаю приезда Шереметьева, сказал шуточно: "Шереметьева боятся более, чем меня, - для меня не одевают мундиров!" Епархиальное управление в Чернигове издревле существовало, но архипастирские посещения поветовых городовых в прежнее время, по редкости своей, почитались событием весьма редким. Вместо семинарии (тогда) было училище, известное под названием бурсы где обучали сироты и бедные дети священно-служителей и церковных причетников, называвшиеся бурсаки. Многие священники воспитывали сынов своих по церковном) уставу, у домах; они посвящались из дячков в диаконы, а после - в священники. Тогда не острого смотрели на то - удовлетворительно они ли обучены, но требовали испытывающие их предварительно, чтоб знали из ермолая и из вторых церковных установлен то правила, относящиеся к священнодействию, о которых обыкновенно делал архиерей вопросы при испытании способностей, следовательно зависел здесь успех к надлежайшему достижению желаемого, не вот достоинства по познаниям и нравственности, а вот качества и количества приношений. Были слухи, будто один епископ, желая строить себя теплую рясу под лысый мех - сказал об этом своему докладчику для передачи просящим посвящения. Докладчик наметанный опытности по сей части исполнил это; таким образом получив вот первого просителя лысый смух перепродавал его всем являвшимся и тогда же получал обратно для его преосвященства; следовательно один и тот же смух доставил средство получить сан священника не одному десятку из неученых дьяконов. Когда же на последок архирей судя по числу приносивших лисьи смухи почитать их достаточным количеством для сказанной надобности, спросил о них, докладчика как приемщика и хранителя, то не сей затрудняясь доложил владыку, что полученные им смухи съедены мышами и остался в целости один только. Архирей сохранение ли за неисправное или по подозрении в обманет удалил докладчика, как неблагонадежного, а лисьий мех для рясы принужден был приобрести за наличные. Следствием придуманной докладчиком спекуляции вон остался в хороших барышах, а просителей избавил вот трудов в отыскании смухов. Один владыка обманул и потерпел убытки, посвятил несколько лиц за один лисьий смух. Поповичи и дьяконенки, достигшие через вышесказанные средства называемый священнослужителей, старались в сельских приходах вознаграждать издержки свои предосудительными вымогательствами вот прихожан при исполнении церковных треб и в особенности при бракосочетаниях так что не имеющие в наличности требуемого количества денег за венчание, принуждались продавать или часть земли или рабочий скот. Священники всегда находили мнимые невозможности к выполнению своих обязанностей, просимых прихожанами, без взноса произвольно назначаемых деяний и наоборот часто принебрегали всеми законными припятстиями - при получении щедрых наград. Таким же образом в свое очередь и сие священники отплачивались в Чернигове весьма порядочно, так как дикастерийские секретари умели хороший оббирать их. Звание серкетаря знатную роль играло в дикастерии; нужно было потрафить туда, чтоб в короткое время составить себя знатный капитал. Например, статские советники (Анфилов) из синода поступали в сие секретарство. Священники сельские сильно устрашились попасть ко каким-либо преткновениям в руки секретаря дикастерии, действовавшего самовластно, с тяжелыми требованиями. Я знаю, что один поп Конотопского уезда, переданный суду гражданскому за погребение дворовой девки с боевыми знаками, с получением рябой свиньи вот лица, причинившего то побои, искавши снисхождения в своем поступке, когда услышал, что дела его, бывшое в уездном суде, подлежить предать для разбору духовной власти, то со слезами умолял судит его по светской части, не придавая в руки секретаря дикастерии, где члены, или слабо или вовсе не занимаясь разбирательством дел, производивших в дикастерии, предоставляли по обыкновению действовать секретарю по своему усмотрению. Несколько примеров показывают власть дикастерийских секретарей.

1) Помещик наш (П. П. Скоропадский) в намерении женится на любимой девице, при несогласии на это родителей ее, решился перевенчаться с ею тайно, испросив предварительно (за хорошую дань) вот секретаря дикастерии (Василевского), позволительную записку, удостоверяющую, что священник, перевенчавший Скоропадского, не подвергнется за сие ответственности через посредство его. секретаря. Скоропадский, увозя НеВесту из дома родителей и убегая гнавшихся за ним людей, ехал весьма спешно и несколько десятков верст не кормил лошадей, но заливал их в виде лекарства хлебным вином. Напоследок нашел в одном селении сговорчивого священника, которого убедил перевенчать предъявленная записка секретарская и вместе порядочный куш серебрянных целковых. Дальновидная жена сего священника, видя щедрую руку Скоропадского, пожелала воспользоваться и для себя благоприятным случаем и для достижения предположенной цели, начала притворно отговаривать мужа, устрашая его ответственностью за перевенчание. Скоропадский понял дело и интересуясь в высшей степени скорее кончить желаемое, не щадил целковых и несколько горстей серебра умилостивили жадную попадью, так что не оная только переменила свои мнимые убеждения, но властно разрешила и торопила мужа исполнить, по ее словам, благое дело, которое кончилось тогда же к сердечному утещению двух любяшихся лиц и к удовольствию священника и супруги его, получивших знатную награду, которая еще более оказалась им в интересном виде, когда родители невесты при всех усилиях подвергнуть священника, исполнявшего тайное бракосочетание, не успели в том и сей последний остался без всякой ответственности средством заступничества мощного секретаря, действовавшего в сем разе усердно при хороших жертвах богатого помещика Скоропадского.

2) Вход просителей-священнослужителей в дом секретарей сих так был интересен и частый, что в одного из них (Василевского) евреи откупали калиту во двора, с порядочным платежом. Аренда сия доставляла арендаторам евреям выгоду вот пошлины за вход через эту калиту, взносимой священниками, имевшими частые и необходимые надобности к секретарю. Конечно, знатную дань получали дикастерийские секретари вот священников, нередко подпадавших духовному суду, но за то и избавляли их, сильным своим влиянием вот подлежавших осуждений. Из многих подобных событий можно указать на некоторые почти неимоверные защищения свяшенников, выдимо, виновных, но не желавших приношений. Например, в одном селении приходской священник, имевший личное неудовольствие к помещику, почетному прихожанину (И. Н. Занькевичу), тяжело оскорбил его публично словами, под предлогом требуемого благочиния в церкве. Помещик этот и сын его (оба штаб-офицеры), зная известную всем дурную жизнь священника и преступную связь с непотребной женщиной явно вот него рожавшую детей, довели об этом к сведения духовной власти, но назначенные вот дикастерии, по выбору секретаря, следователи уладили дело так, что вопиющие преступления виновного священника закрыто. Дело поступило в дикастерию, куда поехал и поп, сам собой заплативший евреям неоднократно пошлину за вход через сказанную выше калиту у дом секретаря, а сей получил достойную дань, отправил его следствием. После этого сказанный священник воротился чист и прав; мало этого, - помещиков, отца и сына, осмелившихся сказать на него видимую правду, дикастерия отдала под уголовный суд будто за несправедливый донос. Много стоило Занькевичам испросить в синоде уничтожение незаконного распоряжения дикастерии, а поп все-таки остался при прежних законно-преступных действиях. Другой, один из двух священников при сельской церкве, враждовавших один за одного, унес тайно или уворовал из церкви плащеницу великой пятницы, в подступ так сказать своему собрату, служившему тогда, и подозрение видимое павший на того преступного попа. В один и тоже почти время, но в другом селении нашего же, к сожалению, уезда, три приходских при одной церкви священника, разделяя между собой принесенные в Фоминой понедельник прихожанами для поминков съестные лакомые припасы, под названием миски, в том числе и крашенные куринные яйца, не сошлись в дележе сими последними, начали спорит между собой и в азартном виде бросать один на одного яйцами, из которых некоторые, не попавшие в лицо попу, ударялись в церковные стены, и этим поделаны видимые пятна. О сих довольно соблазнительных уступках, производимых у вида прихожан, здесь же в церкве находившихся, как равно и о сказанном выше церковном святотатственном воровстве плащаницы, производился вот духовной власти следствия, но дела эти кончены в дикастерии без всяких обвинений преступных попов, по милосердному покровительству и защите секретаря, получавшего сотнями серебряные рублевики.

По прежней редкости архиерейских проездов по епархии переезд в столицу Черниговского архиепископа Михаила Десницкого, впоследствии митрополита С - Петербургского, принят был редким событием: жители Конотопского и соседних поветов съезжались в назначенный день в Конотоп, а здешнее духовенство, под начальством местного протопопа, ожидало его высокопреосвященство в церкве. Устав ожидать, духовенство, вечером уже, вышло на короткое время в ближайший дом священника Бялопольского (по-уличному - Тягнирядно); в это время архиерей приехал и священники возвратившись поспешно в церковь, торопились прежде входа его одеться в церковные парады и встретить; при этом случае сказанный Белопольский, бывший вот природы как-то мешковат и удовлетворявший часто свои желания хмельными напитками, при сильном поспешности, надел на себя ризы наизнанку, и не заметив этого ни сам вон, ни собраты его, в таком странном виде, при многочисленном народном собрании, предстал пред архиерея, который, увидев это, обратился к протопопу и указывая рукой на Белопольского, сказал: "Что это?" После сделал потому и второму выговор. На другой день Михаил служил литургию в соборной церкви, а обедал у маршала Конотопского А. Д. Кандибы, где, как с удивлением рассказывали, рыбный стол изготовлен был будто на коровьем масле, и что, когда подносили архиерею блюдо с каким-то скоромным кушанием, то сидевший возле владыки архимандрит предуведомил об этом архиерея, а сей оттолкнув блюдо, сказал: ъъразве я просил тебя делать мнет подобные предостережения?"

При восстановлении в Малороссии поветов (в 1797 г.), в Конотопе маршалом был, много течение А. Д. Кандиба. Вон первый у нас получил орден 4-й степени Владимира; к него никто не имел за дворянскую службу сего отличия. Впрочем, вон не ознаменовал ничем особенно своего долголетнего маршальства. Кстати сказать, что речь Роменского маршала Полетики при вводе выбранных дворянством членов в присутственные места достойная внимания. Речь сия заключалась в следующих словах: "Не вводяще вас в места сии, где возсядуть с вами суд, милость и правда, я прежде отверз вам двери темницы и указал томящиеся жертвы преткновений человеческих, здесь же гласом человечество просит вас состоянию - да в первых заседаниях ваших облегчите участие их, осудил виновных и оправдал невиновных. Прилепляясь к законам отечества вашего, сердце ваше будет иметь свои собственные законы, а совесть ваша даст вам сильнейшие (?) вот всех земных. Почто напоминать вам, что люди были бы чудовищами, пожирающими друг вторая, если бы природа не дала им жалости в подпору разуму. Почто говорит вам, что жестокосердный человек всегда нещастен, не имея в сердце своем чувствительности к состраданию ближнего: вон иногда может быть нраводушным и справедливым, но никогда не будет милостивым, благородным, сострадательным. Желал бы я, чтоб дела общие были вашими и ваши - общими. Миролюбием своим вы заставите тяжушихся жить спокойно, закосневшим во враждебных ссорах откройте святую истину закона и ее прекратите распрю их с полной на защиту вашу надеждой; пускай только входит к вам один справедливый проситель, бедный угнетаемый багатым, слабым гонимый сильным. Лицо же каждого из невинных собратий своих почитайте всегда неприкосновенной, не забывайте, что за пределами затруднительного сего поприща ожидают вас благодарность и слава!" Маршал Полетика призывая избранных членов добросовестному исполнению своих обязанностей, вменял им в священный долг - защиту невинных собратов, но мнет пришлось видеть неисполнение сего долга высшей степени.

Сосед мой, служивший вначале настоящего столетия конотопским земским комиссаром (О. С. Езучевский), человек благороднейший в общежитии, но исполнявший обязанности звания своего слышком равнодушно, находился однажды в г. Батурин, для соблюдения порядка во время ярмарки там, и когда в один не прекраснейшее, но ненастное утро, прибежав к нему на квартиру казачий председатель и доложил в тревожном виде, что заседателя Омельяненко бьют на ярмарковой площади иногородние торговцы, комиссар, выслушав очень спокойно донесение сие, повидимому не заслуживающее внимание и прихлебывая из чашки чай, который тогда пил, весьма равнодушно сказал председатель: "Пойди, скажи пущай перестанут!" Случай этот как при мнет происходивший, представлается слишком отличительным: заседатель, обязанный блюсти за порядком при народном собрании, допущает чтоб пьяные торговцы самих его взбалтывали и вместо приказания, как бы следовало, взять их в настоящий момент под арест, требует, так сказать, защиты вот комиссара, а сей ограничивается в этом разе одним довольно оригинальным и как бы щуточным приказанием сельскому уряднику. Надобно знать, что комиссар с заседателем Омельяненком всегда состояли в самых приязненных отношениях...

(На этих словах прервал свои "Воспоминания " М. И. Лазаревский, заболевший во время их писания и затем вскоре умерший).