Лазаревский Александр Александрович (13.08.1948) - инженер-строитель, экономист, член Союза профессиональных литераторов России, правнук историка Левобережной Украины О. М. Лазаревского. Родился в семье украинской интеллигенции.
С 80-го года в Ханти-мансийскому автономном округе. Исследует творческое и научное наследство своего прадеда и семьи. Голова Самарского областного украинского национально-культурного центра «Луч». Трижды лауреат премии им. О. Щ. Лазаревского. Автор 6 научных и научно-популярных книг, около 80 публицистических статей.
Посвящаю:
Тарасу Григорьевичу Шевченко - 190 лет от дня рождения которого исполнилось в 2004 г.
но одному из братьев Лазаревских - приятелей Большого Кобзаря - Александру Матвею Лазаревскому - моему прадеду - 170 лет от дня рождения которого имеем в том же 2004 г.
«...шисть братьев Лазаревских, приятели Шевченко, сами по себе достойные культурно-исторической монографии...»
Михаил Грушевский
В этих книгах опишу
Лазаревских я семью.
В Конотопе, в Украине
Знают все эту «родыну».
Род созрел своей вершины
Средь казачьей старшины.
И плывет по жизни лодка
Потомков славных Полуботка.
Их «чайки», сабли и пищали
Страны историю писали...
Конец сраженьям. Время шло
Сменили сабли на перо:
Журналы, книги издавали
Беседы с Кобзарем вели
Они историю писали
И тем в историю вошли.
(Отрывок из «Исторической песни о роде Лазаревских»)
ШЕВЧЕНКО И ЛАЗАРЕВСКИ
«На удивление симпатические люди эти прекрасные братья
Лазаревские, и все шесть братьев, как один замечательная редкость».
Из дневника Т. Г. Шевченко
И
Весна брала свое... Ее изобилует чувствовалось вокруг. Было тепло и солнечно. Казались не такими уже и мрачными и грустными темно желтые кирпичные сооружения петровских крепостей, обновленных во времена Николая И, построены на крутых киевских склонах. Золотые бани Печерской лавры, вроде бы нарисованные, рельефно выделялись на голубом небе.
А внизу, разлившись, как большое море, аж по далекие броварские темнофиалкови боры, почти заливая едва лишь построен огромный цепной мост, гнал старый славутич свои тяжелые мутные волны, которые сверкали от солнечного луча, и красноватые лозы мелко дрожали, выгибаясь в воде.
Этого весеннего дня, 6 мая 1861 года, по Черниговскому тракту, в направлении Киева, к мосту направлялась похоронная процессия. Вот она уже оставила позади Микильску слободку и остановилась перед мостом, ожидая разрешения местных властей на въезд к Киеву. На длинной телеге, которую везли четверо коней, стояла вся в цветах и венках свинцовый гроб, покрытый красной китайкой. Позади двигалась укрытая пылью почтовая тележка. Вокруг и сзади жалобного поезда, подвигалась толпа людей из Броваров, окружающих слободок и поселков.
То возвращался в последний раз домой на Родину, на свою «Вкраину мылу», большой сын ее народа, бессмертный поэт, талантливый академик Петербуржской Академии искусств, а за паспортом «отставной рядовой Оренбургского линейного первого батальона» - Тарас Шевченко.
Еще не минули и две весны, как царское правительство, побаиваясь его популярности на Украине, запретило находиться ему там, приказав выехать из Родины. А теперь та же власть не могла помешать, правда, уже мертвому поэту, вернуться в Украину на вечный отдых. Было ему ровно 47 лет, с каких 24 он был у крипа-цтви, 10 лет в ссылке, 4 - под суровым присмотром полиции, и только 9 лет жил свободным человеком. Не казался он уже царату опасным, когда его, замученного на сорок восьмом году жизни, было положено к гробу.
...В конце 50-х годов, когда Украина уже начала успокаиваться после разгрома Кирилл-Мефодиивского братства, когда уже были реабилитированы почти все его участники, наступила эпоха украинского возрождения. Будто открыто было мгновенно Украину, украинский язык, - и молодежь увлекается всем украинским богатством украинской истории, благозвучием украинского языка. Следовательно - изучается язык, история Украины, собираются достопримечательности ее прошлого, думы, песни...
И, как и весеннее половодье находит нужные ей щели в будто хорошо засыпанной дамбе, и вода начинает просачиваться сквозь них, а там - смотришь - и имеешь уже целый стал вне дамбы, так и украинский язык, культура выискивали нужные отверстия и, проникая сквозь них, все более распространялись, консолидировались, укреплялись в самый разнообразный способ.
Образуются кружки, общества в Москве, Харькове, Киеве, Орле и многих других городах. В Петербурге образуется украинское общество во главе с Кулишем, Костомаровим, которые вроде бы соединяют ее с прошлым, из Кирилл-Мефодиивским братством.
И в такое-то важное для Украины время закрыл свои вещие глаза звонарь украинского Возрождения - Тарас Григорьевич Шевченко. Произошло это в Петербурге 10-го марта 1861 года (за н. с).
...Гроб был установлен в академической церкви. Как пишет сын Александра Матвея Лазаревского - Борис, службу в церкви произвел протоиерей Илья Денисов.
«...се было 23 числа. В 10 времен началась обедня, в 11кончилась, началась панихида»... «Возник спор между приятелями покойника и «слугами» церкви - закрывать, не закрывать ли гроб. Но в этом споре победили первые и гроб остался открытым. Потом начались выступления. Первым говорил П. Кулеш, за ним В. Билозерский. Сказал речь и М. Костомаров. Выступали и другие. Всех вещей сказали где-то из пятнадцать».
«...я шел под гробом от ног и из 3-го етажа держал его на плечах. Гроб не спускался с рук до самого кладбища, к которому из Академии будет верст с 7. Гроб был дубовым, обитым серебряной парчой, на узглави крышки на серебряной дошчечци была написано: украинский поэт Тарас Григорьевич Шевченко и в 861 г. февраля 26 д. Дубовый гроб положили в свинцовую, через то что ее повезут на Украину. На поэта возложили лавровый венок, из которого я урвал три листика и каждый прикладував к его широкому лбу».
«...та еще я оторвал от гроба кисть, котору думаю тоже тебе подарить...» (Лист Ф. Хартахая к В. Гнилосирова).
Об этих похоронах писатель С. Атава-терпигорев вспоминает так:
«...я видел похороны Некрасова, Достоевского, Тургенева, Салтыкова, но все они были отравлены неискренним и тенденциозным духом, демонстрации. Похороны же Шевченко были чисты вот всякой демонстрации».
В этот же день, все близкие друзья покойника собрались дома у ближайшего друга поэта - Михаила Матвея Лазаревского. Здесь были также и другие брать Лазаревски:
Василий, Яков и Александр. В кругу друзья поэта были решены:
- перевезти тело поэта на Украину, согласно него поэтического завещания;
- установить на его могиле памятник;
- учредить народную школу имени Шевченко;
- удерживать одного или нескольких стипендиатов в университетах:
киевскому, харьковскому, в одесском лицее и в академии искусств;
- как можно лучше выдать его произведения;
- назначить премии за наилучшее жизнеописание поэта украинским языком и за наилучший критический обзор его произведений:
- помогать его родным.
- ежегодно кому-нибудь из приятелей покойника бывать на его могиле.
Сразу же друзья начали и сбор средств на захоронение Кобзаря и увековечение его памяти. Об этом свидетельствует «Книга для записки денег, собранных по подписке в память Тараса Григорьевича Шевченко 26 февраля 1861 г.», которая хранится в отделе рукописей Института литературы имени Т. Г. Шевченко НАН Украины (Ф. 1 № 443), ее вел Михаил Лазаревский.
По-видимому потому первым, а именно 26.02, записался сюда Михаил, а затем 27.02 - Василий, Яков и Александр Лазаревски. Интересно, что наибольшие деньги, а именно по 100 кр., среди всех, кто есть в книге, внесли Михаил и Василий. Петербуржскими друзьями Кобзаря была собрана свыше тысячи карбованцев, что и дало возможность организовать его захоронение в Петербурге и перевезти гроб поэта и похоронить его в Каневе. Учитывая возможные препятствия в захоронении праха Шевченко на Киевщине, на всякий случай было домовлено, что, когда не позволят похоронить его над Днепром, за его завещанием, тогда похоронить Кобзаря на Конотопщини в Гиривский усадьбе Лазаревских.
По-видимому, это обстоятельство было учтено и при решении дела с сопровождением гроба с телом Шевченко из Петербурга на Украину.
Ведь по поручению Петербуржского общества гроб сопровождали на Украину ее два члена - Александр Лазаревский и Григорий Честахивский.
А в сороковой день после смерти поэта, перед отправлением на Украину, друзья Шевченко собрались опять на могиле, на Смоленском кладбище. После панихиды провозглашались речи. Гроб выкопали и поставили на специальные рессорные дроги. Собравшихся гнесла тяжелая скорбь, когда послышалась речь:
«Что это ты, отцу Тарасе, отбываешь на Вкраину без красной китайки, заслуги казацкой? Чем же ты ниже от казацких рыцарей? Ни один свободный казак не всходил из этого мира без этой последней чести».
И гроб укрыли красной китайкой. Эта китайка не оставляла гроб на всем далеком пути к последней могиле.
Своеобразие цвета китайки давало повод понимать в этом и символ, и двусмысленность.
...Шел мокрый снег, от которого потемнела красная китайка. Траурная колесница, запряженная четверней, в окружении друзей Кобзаря двинулась медленно через весь Петербург - Васильковский остров, Адмиралтейскую площадь, проспект Невы, - к Николаевскому (Московского) вокзалу. Многолюдная жалобная процессия привлекала к себе внимание. К ней вливались все новые и новые почитатели поэта. Вместе со всеми шли с толпой брат и сестра Жижиленки. Александр Иванович Жижиленко - хороший приятель Шевченко, на литературных вечерах которого бывал поэт (О. О. Благовещенский). Заметный человек среди петербуржской интеллигенции, как врач-педагог, маляр и музыка.
«...в частной жизни вон был человеком прекрасных душевных качеств и привлекал к себя общие симпатии» (Русский биографический словарь. - Петроград, 1916).
Умер он в январе 1889 года.
Любовь Ивановна Зотова (в девичестве Жижаленко) - гражданская жена Василия Матвея Лазаревского. Очень хорошо знала покойника. Известно о ее портрете кисти большого художника (в 1860 г.). ее фамилия тоже в перечне лиц, которые сдали деньги на увековечение памяти поэта. Василий Лазаревский и брат и сестра Жижиленко похоронены на Смоленском кладбище - шевченковском некрополе Петербурга.
Все, что нужно было для последнего длинного путешествия, было предварительно сделано заботливым, искренним другом поэта Михаилом Лазаревским, о котором поэт писал:
«Спасибо, друже мой убогий!
Ты, знаю, лепту разделил
Свою единственную... Перед Богом
Много, брате, заработал!»
Последние годы жизни Кобзаря, его финансовые дела вел Михаил Лазаревский, потому и родственники покойника дали поручение на его имя.
18 марта 1861 года настоящая доверенность, засвидетельствованная и.о. пристава 3-го стану м. Корсуня, была отправлена в Петербурга.
«Прошение.
После нашего брата, бывшего академика Тараса Григорьевича Шевченко, скончавшегося 26 минувшего февраля, в здании академии художеств остались некоторые вещи, хранящиеся в ведении Академии художеств.
Так как мы единственные наследники Тараса Григорьевича, то покорно просим императорскую Академию художеств все имущество нашего брата передать коллежскому советнику Михаилу Матвеевичу Лазаревскому, которому мы доверяем то имущество принять и передать оное или переслать нам.
Просят уволенные из крестьян
Никита Григорьев сын Шевченко,
Иосиф Григорьев сын Шевченко».
И действительно в марте (дата отсутствует в оригинале) на перечне имущества Тараса Григорьевича Шевченко появляется подпись «... принял в свое распоряжение коллежский советник Михаил Матвеев Лазаревский».
Это последнее далекое путешествие Кобзаря «к господи» оказалась далеко не простою.
Полностью следовать примерам прошлого в распоряжениях с похоронами вольнодумных поэтов, царскому правительственные сдавались неудобным. Но, с другой стороны, в выявлении обществом сколь-нибудь «непотребной» внимания к памяти ненавистного свободолюбца - виделась крамола. Правительству оставалось только каким-то образом затенить это событие, по мере сил уменьшить информированность относительно нее. И результаты оказались неплохими. Оглашение о похоронах было приглушенно, а потому и встречи останков поэта проходили иногда смято и неожиданно. Царское правительство могло быть довольным, цель была достигнута.
Так «Московские ведомости» от 22 апреля, информируя о решении относительно перевозки тела Кобзаря с Петербурга до Киева писали, что о времени прибытия поезда будет объявлено в свое время. Но это не было сделано. Однако полностью замалчивать от общественности сообщение об отправлении тела поэта из Петербурга на Украину, правительство не имело возможности.
С каким именно поездом был отправлен траурный вагон и когда именно он прибыл в Москву - точных сведений к сожалению нет. Нет точных дат и многих других этапов пути гроба. По-видимому в Москву она прибывшая 28 апреля. Здесь она была перевезена из вокзала и поставлена «до второго дня» в церкви Тихона на Арбати, где ей пришли поклониться маститые: И. М. Бодянский, М. С. Тихонравов и молодой еще тогда М. В. Шугуров, который произнес там речь.
«Других посетителей из тогдашнего московского учено-литературного миру, что-то не помню; кажется их и не было», - свидетельствует Александр Матвей Лазаревский.
Дальше, по-видимому, 29 апреля, гроб повезли уже конями. В полночь с 1 на 2 мая она достигла Орла. Обстоятельства провоза ее через этот город очень хорошо изображены в корреспонденции к Петербурга известного писателя-этнографа П. И. Якушкина:
«Орел, вторник, 2 мая 1861 года.
Вчера, часа в два, мы, получив письма из Петербурга узнали, что тело Тараса Григорьевича, провезут через Орел. Федор Матвей Лазаревский, который получил этого письма, пригласил всех - и знакомых и незнакомых, кому только дорогая память Шевченко, - прийти к нему часам в семь, чтобы решить, как встретить покойника.
Когда мы в числе 9 человек, (среди них был и Иван Лазаревский который на то время был в Орле) собрались, то положили:
1) назавтра телеграфной депешей спросить Тулу, проехало
ли тело Тараса Григорьевича через этот город и, если не проехало, то
просить сообщить, когда оно проедет;
2)відправити завтра эстафету на первую от Орла станцию и пригласить одного из тех, кто провожает тело, приехать в Орел, а второму остаться при гробу;
3) одному из нас ехать за 5 верст от города в ботанический сад, купить венок, цветы, а другим сообщить своих знакомых, которые завтра будут провозить Шевченко.
Только мы разошлись часам в двенадцать, как Лазаревский узнал, что тело уже привезено на станцию, он нам дал знать об этом, прибавив, что тело поэта пробудет в Орле, до 9 часа утра. Много было желающих отметить прах славного покойника, многим нужно было сказать, что они только до 9 часа смогут поклониться гробу Шевченко, а времени оставалось маловато - часов четыре-пять, и то ночью. Когда именно приглашен был полковой священник Камчатского полка, я не знаю, но, когда я пришел на почтовую станцию, то узнал, что мы можем отслужить и панихиду. Народу, невзирая ни на что, собралось достаточно много. Здесь были и чиновники, и купцы, и офицеры, и простые мужики.
«Где стоит гроб? - спросил я кого-то, подходя к почтовой станции.
- Идите в ворота, там во дворе, под сараем».
Вхожу. Во дворе под навесом, среди пустых телег, стоят дроги с гробом, покрытые китайкой.
...Красной китайкой
Казацкой заслугой!
Толпа все прибывал. Наконец, о пол на десятую, гроб, окруженный толпой, вывезли на улицу; пришли гимназисты со своим попечителем, директором, учителями; священник отправил панихиду, и поезд двинулся.
По пути толпа увеличивалась, как снежная грудка...
И, не ввиду страшной жары, провожали поэта за шоссейный залог. За залогом отправили панихиду; нам дали один из венков, которые лежали на гробу, и он был разорван всеми за одну минуту, а второй на воспоминание - дали в гимназию. Гроб украшен венками двинулась; мы пришли в гимназию, где была отправленная панихида и объявленная подписка на школу в честь Шевченко и пользу его семьи».
Небывалый на то время уважения проявлен орловцями к памяти Шевченко, человеку с неблагонадежным политическим прошлым, в известной мере объясняется заботами Федора Лазаревского и Павла Якушкина. Однако организованное участие гимназистов, приведенных к гробу Шевченко попечителем гимназии и ее директором, свидетельствует об их общественном мужестве, которого не проявили многие из не менее значительных лиц в Петербурге, Москве и других городах России
Это последнее путешествие поэта на Украину превратилось в триумф. С любовью и почетом встречала украинская земля своего сына.
Торжественно и грустно встречали жалобный поезд старинные, полные своих мнений, мхом исторических воспоминаний повывшие города.
И давний гетманский Глухив, и прежнее сотенное местечко Кролевець. Здесь, в Кролевци, во дворе Глафиры Матвея Огиевской (родной сестры братьев Лазаревских) гроб переночевал. Глафира сняла из гроба маленький веночек из розовых цветов, который долго потом хранился в семье. Встречал поэта и мазепинский Батурин с его руинами, которые отражались в водах ленивого Сейма.
Вот как рассказывал внучкам еще в дореволюционные годы Никита Мусийович Рябенко, который жил в селе Красном неподалеку от Батурина, о встрече Тарасовой гроба.
«Все новости тогда выходили из имения помещика Заньковича, к которому часто прибывали почтовые эстафеты из Петербурга, Киева и Чернигова. Шли слухи, что Тараса Шевченко похоронено в Петербурге временно, а друзья и родственники покойника беспокоятся о перевозке его тела на родную Вкраину, чтобы выполнить завещание поэта и похоронить его на высокой горе около ревучего Днепра.
Люди ожидали, готовились до встречи Тарасовой гроба. В воскресенье 1 мая, после обеда, мы услышали звонок почтового кабриолета, который ехал с Батурина до Конотопа, а затем звернув на барский двор. Направились и мы туда, чтобы услышать от естафетника, почтальона Максима Кочерги, новости. Во дворе уже собралась достаточно большая группа людей. Слышим, Максим рассказывает, будто из Киева дали весть на все почтовые станции московско-киевского тракту о том, что в Украину из Петербурга везут гроб с телом Тараса Шевченко, и приказали держать готовыми хороших коней для замены. Гроб уже вывезли с Москвы до Орла и, согласно выданной подорожной, 4 мая утром она должна быть в Кролевци и в тот же день в Батурини.
Вечером мы решили приготовить подарок Кобзарю. Третьего мая собрались к нашему двору ребята и девушки, чтобы сплести венок.
К Батурина мы двинулись на рассвете двумя подводами. По пути уже шел огорченный народ. Шли пешком, ехали на телегах и верхом. Молодые и старые. Некоторые вели и своих детишек. В полдень весь путь от центра Батурина вплоть до поля в направлении Борзни захряс народом. Люди стояли по оба бока из хорогвами, старыми казацкими флагами, с венками и цветами. Здесь были люди из разных городов и сел: Бахмача, Конотопа, Карпа, Новых Мельниц, Мишеченок, Голованек, Обмачева, Попивки, Красного, Гиривки и многих других. Было условленно, когда траурный поезд переедет Сейм, из церкви подадут сигнал звоном. Ожидать пришлось недолго. По-видимому, в три часа дня в церкви зазвонили, люди зашевелились, приблизились к пути, поснимали шапки, стихли. Аж вот показались пароконные рессорные дроги, на которых стоял высокий черный гроб, покрытый красной китайкой и свежими цветами и венками. Следом за дрогами на тарантасе ехали, сопровождая тело Шевченко, два уставшие дальним путем мужчины, которые радушно здоровались с людьми. На несколько минут на перекрестке Батуринского и Конотопа путей остановились.
Люди обступили Тарасову гроб. Бросали венки, цветы: крестились, поднимали вверх малых детей, подходили и целовали красную китайку, плакали. Один высокий седой кобзарь, обращаясь к Тарасу, громко запел под аккомпанемент своей бандуры:
Устань, наш Тарасе.
Родной Отцу!...
В человеческом рыдании утонула песня. Ребята и девушки пошли впереди, потрушивали Тарасову дорогу барвинком, цветами, а я подошел к одному мужчине, который сидел в тарантасе, и отдал ему маленький рукавчик краснянской земли, который мне дала иметь с просьбой положить его в могилу Тараса. Траурный поезд двинулся дальше».
А вот уже и маленькая, более похожая на село Борзна, откуда родом славный Семен Палий (Гурко), и будет давить, полковой, бурный, торговый город Нежин, с его пресловутым «черным советом» 1663 года.
Дальше уже наплывают бани знаменитого архитектурного творения большого Растрелли. Это Козелець Всюду люди, много людей. Вот уже позади остался красавец - собор, с его легендами о тайном браке русской императрицы с украинским чабаном...
И везде выходят навстречу и сопровождают гроб и церковные хоругви, и цеховые значки, и военные оркестры, и ученики школ и гимназий, и тысячи, тысячи людей.
Прощалась Украина со своим сыном, который более за все в мире любил свою Родину:
«Я так ее, я так люблю
Мою Украину убогую
Что проклену святого Бога
При ней душу погублю...»
Грустно гудели церковные звоны, потому что по словам любимой песни поста, вся Украина плакала:
«По белому телу
По бурлацкому...»
...Как только стало известно, что гроб уже прибывший к Николаевскому цепному мосту, огромная толпа, преимущественно молодежи - гимназистов и студентов, заполонила мост и шоссе перед ним.
В город за разрешением к генерал - губернатора отправились Варфоломий Григорьевич Шевченко, как родственник покойника и законоучитель 4-и киевской гимназии П. Г. Лебединцев. Генерал - губернатор князь И. И. Васильчиков отправил их в митрополита Арсения, чтобы тот указал, в какой церкви установить гроб. Владыка позволил гроб установить в ближайшей в Днепр церкви Рождества Христова, а князь, со своей стороны, возложил ответственность, чтобы в церкви не произносились никакие речи на П. Г. Лебединцева, в будущем Софиевского протоиерея (о котором рассказывали, что когда ему предложили архиерейский сан, он ответил: «Архиерейских катетдр немало, а София одна, как же мне ее оставить?!»).
После получения разрешения местной власти молодежь выпрягла коней и на себе повезла останки поэта через все Подольское шоссе к самой церкви . Вдоль всего шоссе жалобный поезд часто останавливался. Произносились речи, читались стихотворения. И уже после панихиды из церкви Рождества Христово, после длинных переговоров в помещении у директора второй Киевской гимназии, давнего почитателя поэта, Михаила Чалого, с сопровождающими гроб - О. Лазаревским и Г. Честахивским, было окончательно решено похоронить поэта в Каневе, на Монашеской горе. Монашеская гора в Каневе. где похоронен Тарас Шевченко, является нашей наибольшей национальной святыней. Каждый стремится хоть раз в жизни поклониться могиле поэта, чья фигура в глазах мира является олицетворением украинского народа, его духовности и судьбы.
Однако немногим известно, что каневской святыни могла бы и не быть. Родственники покойника, встречая гроб в Киеве 6 (19) мая в 1861 г., купили место для его могилы на кладбище Щекавицкой горы в Киеве. Немного погодя разрешили дело в пользу кладбища в Видубицкому монастыри.
«... после длительных дискуссий и разговоров, - вспоминал О. М. Лазаревский, - решено было прятать его круг Канева, к тому же такое решение почти полностью принадлежит Честахивскому, о чем и свидетельствуем здесь перед теми, кому интересно это знать».
Именно он убедил собравшихся, ссылаясь на завещание поэта, однако никто не знал, что Честахивского не было круг умирающего в последние часы, да и кто бы осмелился спрашивать об этом тяжело больного, который безумно опирался смерти. В действительности же Честахивский близкий друг и страстный почитатель Шевченко, отстаивал его волю, выраженную в бессмертном произведении «Как умру, то похороните...». И лег Кобзарь на возрасты вечные в свой новому темному дому.
II
...Широкие, необъятные степи Конотопа. Золотое море волнами играет по них летом. А посреди этого моря появляются, как оазисы среди жгучей пустыни, зеленые хутора и села. Словно молчаливые часовые, свидетели славных событий, височать еще не заорани старинные курганы. Высоко в небе, почти не трепеща крыльями, висит на одном месте коршун. Темной гадюкой подпоясал эти степи Ромаданивский путь, обсаженный ивами, еще во времена Екатерины II. Когда ехать этим путем из Конотопа (после дождей черноземы этой местности превращаются в самое настоящее болото, в котором погибали кони, и от которого получил свое недвусмысленное название город Конотоп) на Ромни (когда-то этот город назывался Ромен), то где-то на восемнадцатом километре, на березе прежней небольшой реки Кукли (в настоящий момент это просто канава), которая вливается в реку Торговицю, справа от пути, располагался в горе хутор представителя старого казачьего рода - Алексея Лащинского, секунд - майора Харьковского мушкетерского графа Румъянцева - Задунайского полка, потомка гетманского властителя Тимофея Радича. С другой стороны Торговици разбежались белые домики небольшого села Гирявки. Когда-то на эту местность имел универсал один из полковников Б.Хмельницкого - Иван Гиря. Отсюда и пошло - Гирявка. Названия сел вокруг почти все имеют такую же историю.
Это было время, когда в глубинах украинских народных масс еще были совсем свежие традиции восстания гайдамака 1768 года, воспринятые как завещание родителей и гордо сравниваемые с традициями первой французской революции.
Это было время, когда, отстояв в могучем героическом порыве честь и независимость своей Родины, возвращались к казацким и крепостным домам, к своим помещицким усадьбам загоревшие в пороховому дыму герои Отечественной войны 1812 года. Приехал домой и Алексей Лащинский, где его ожидала неожиданность: его единственная дочка шестнадцатилетняя красивая Опанасия полюбила повитового судью Конотопа Матвея Ильича Лазаревского, сына значкового товарища сотни Конотопа Нежинского полка.
А немного раньше в крепостной семье родился мальчик, названный Тарасом. Это было в начале весны в 1814 году на Правобережье, в селе Моринцях на Звенигородщини.
Шло время... Рождались дети и в семье Лазаревских. Болели, и выздоравливали. Сколько же хлопот было с ними, пока росли. И взлелеяли таки - взлелеяли родители шестерых синел - соколов: Василия, Михаила. Федора, Якова, Александра и Ивана и двух дочерей, - горлиц: Марусю и Глафиру.
Детство их, как вспоминал Глеб Лазаревский, прошло в барском малозажиточном доме под соломой с двором, пообношенным высоким ограждением с досками, засыпанными землей, с густыми рощами, вокруг на несколько верст по берегу Торговици. И для детворы, вроде бы большое море, становилась и Торговиця, временами затапливая двор, временами полностью отрезая хутор от села, и приходилось тогда, на расстоянии слушать пасхальные, звоны гирявской церкви, построенной на холме около кладбища.
...И пили березовый сок, и начинали пахать и сеять. И вывозили пасеку в сады. И выпускали впервые табун в поле: взволнованно ревели коровы, жалобно тиснулись остриженные овечки, рысцой бежали свиньи...
А там уже привядшим аиром и осокой устилали пол, притрушивали его травой и цветами, цели клен - деревца ставили по углам комнат клечальной веселого душистого воскресенья. И уже алели большие клубники, Серебряные степные земляники, желтели и розовели блестящие черешни, выстывали вишни, красные смородины, аргус, сладкая темно - красная и желтая малина. Свозили душистое луговое сено, а там начинались знойные горячие жатвы. И ребятам тоже случалось ехать по копны и возвращаться на очень высоких, подавленных тяжелым рублем, колючих снопах. Ломали мак, стряхивали яблоки и грушки, а дед Фотий привозил из пасеки в деревянных цеберках душистый густой мед.
Подсолнухи, огурцы, горох, сливки, дыни, арбузы...
Но вот дни уже становились более короткие, и на пророк Наума появлялся старый гирявский дьяк - начиналась учеба.
Небо затаскивало сеткой непрерывных холодных дождей, серели торговицки темные рощи, и белые домики, в голых садиках. Но определенного времени, а каждый год это бывало по разному, прояснялось вдруг в комнатах, все вокруг становилось белым, снег рипив под сапогами, громче было слышать собак и петухов на селе, а вечером становилось жутко от недалекого волчьего воя. Незаметно поступала богатая кутья с сеном под скатертью, взваром, рыбой...
И с гордостью везла детвора, закутанная в тулупы, запъяти в платки, горшки с кутьей и взваром к крещенным родителям по хуторам: к Латинским, Езучевских, Драгомирових, Билозерских...
Большинство вещей, как для хозяйства, так и для личных потребностей, покупали на ярмарках: Вознесенскому и Иллинскому в Ромни.
...Когда-то действительно славным на всю Украину был город Ромен. А известно оно было своей знаменитой на все Левобережье Иллинским ярмаркой, которая играла там такую же роль, как Бердичевский или Контрактовый для Правобережья. Все население города целый год ожидало этих веселых суетливых дней в июле, потому что приурочена эта ярмарка была ко дню Ильи, до 20 июля. Тогда Ромен расцветал безличчю украшений и выездов властного барства, тянулись к Ромна дов-железними валками чумаки с солью и сушеной рыбой, везли разнообразный товар купцы из всех краев. Развлекали гостей, в зависимости от вкуса и бумажника и слуги Мельпомены: от итальянской оперы к слепым лирникам, кобзарям и вертепникам. Но когда перенесли ярмарку из Ромен к Полтаве, Ромен сразу пидупав, превратившись в тихеньке провинциальное местечко.
Покупали товар также на Воздвиженскому в Кролевци и на Успенском в Конотопе ярмарках. ездили покупать и подальше в Карп, ездили на большие службы к Конотопу. Изредка ездили на богомолье, своими конями в Мельню на Кролевеччини (там была каплица в лесу), в Рихли (монастырь на Кролевеччини), в Крупецкий монастырь круг Батурина, и еще кое-где.
А затем приходилось уже переезжать на определенное время к Конотопу, к местной повитовой школе. И как же радостно было, когда приезжал к детям отец, когда возвращаться они к родной Гиривки, к низеньким комнатам с потемнилим казаком Мамаем на стене, с портретами Сковороды, Раисы, - Могилянки с сухим душистым чебрецом, рутой - мятой за иконами, с полотенцами, с щепотками опилок, завезенными чумаками. Когда обо всех приключениях и событиях с детским захватом оповидалося мамочке, разбегались дети по всем уголкам небольшой усадьбы, наведывались: к своим голубям и к перепелу, который бодро пидсвистував в подвешенном решете, к тушканив в клетке, к большому неловкому вовченятка на цепочке.
Впоследствии Матвей Ильич направился в отставку. Невзирая на свое небольшое хозяйство, отказывая себе в наименьшем, родители желали дать детям образование, чтобы вывести, как говорят, в люди. А летом, когда наездили домой молоденькие студенты и гимназисты, которых ежегодно гнало втору, вроде бы те молодые деревца, которые были посажеными при рождении каждого сына, в небольшой усадьбе на березе Торговици гудело, как в улье.
Но время идет...
Выпорхнули из семейного имения дочери: Маруся к Новозибкова за казначея Якова Максимовича Армашевского, а Глафира к ближнего Кролевця - за почтмейстера Дмитрия Петровича Огиевского.
Начали друг по другу вылетать из родительского белого домика под соломой, спрятанного в вишневом садике с тремя большими тополями, и соколы. Вылетали искать каждый себе судьбу по миру, не имея за плечами почти ничего, кроме благословения своих родителей.
Прощались родители с сыном когда ехал он к Конотопу аж около ивы, что круг мельницы на Торговици, выряжали другого, провожая к огромному тополю около кладбища, если ехал он к Ромен. Тихо, как в монастыре, как в опустошенном скуренном улье, становилось тогда на хуторе в Лазаревских. И думали тогда родители только о том, когда придет весточка от детей. И во время суровых хрещенских морозов, и в то время, когда рождалось все вокруг, и в тепле летние дни, - с раннего утра до поздней ночи следили родители за дорогой, на ли возвращается из Конотопа Степан Ложка или Иван Саенко, не везут ли они так давно ожидаемых писем. Потому что через лишения приходилось быть в разлуке с детьми по несколько лет. Однако никогда не забывали дети писать, направляя письма из морозного Тобольска, туманного Петербурга, или жгучего Оренбурга, всегда помня о той усадьбе, том доме, который всегда казался им наилучшей в мире.
Но, по-видимому, счастливые были те юнцы, по-видимому помогает, как говорили старшие люди, в жизни родительское благословение, потому что становились они на ноги все более крепко и более крепко, куда бы не разбрасывала их судьба.
Обо всех новостях рассказывали дети родителям. Писал Федор из Оренбурга, который познакомился он там с земляком, которого заслано туда и сдано в солдаты. Чрезвычайно симпатичен этот земляк, замечательно рисует и пишет замечательные украинские стихотворения. Действительно ему сразу же припал к сердцу этот земляк-ссыльный.
Федор Лазаревский вспоминает:
«9 июня 1847 года сидел я в своей Пограничной комиссии и тщательным образом занимался текущими делами. Когда это близко второго часа после полудня в комнату вбегает, запыхавшись, переписчик Галявинский и говорит: «Ночью жандармы привезли Шевченко; я слышал от офицера, которому его сдали, и он в настоящий момент в пересылочной казарме».
Не задумываясь, я побежал в казармы и с трудом разыскал там новопривезеного арестанта. Он лежал ниц на нарах, углубившись в чтение Библии. До тех пор я никогда не видел Шевченко, а знал только его «Кобзаря» и «Гайдамакив». Забыв о присутствующих надзирателях, в юношеском порыве я ринулся ему на шею. Неохотно поднявшись из нар, Тарас Григорьевич, заговорил со мной недоверчиво...»
«...посидивши у него из полчаса, я просто с казарм пошел к своему начальнику, генералу Ладиженского, к которому до сих пор приходил лишь в служебных делах, да и то когда не со страхом, то со стыдливой нерешительностью:
- Ваше превосходительство! Шевченко привели! - выжег я генералу. - Я только что был у него, нельзя ли помочь ему?
Генерал удивленно посмотрел на меня и улыбнулся. Нужно сказать, что Ладиженский был начальником гуманным, не на тогдашние времена. Очевидно, он понял порыв молодого захвата, деликатно снисходительно охладил меня, заметив официальным тоном, что Шевченко, наверное, заслужил свою судьбу, что в таком деле нужно быть осторожным и сочувствие свое сдерживать...»
Да, Федор Лазаревский был первым, кто по дружественному поздравил поэта, первым, кто, по словам Шевченко, «не устыдился моей серой шинели».
Почему же Федор пришел к начальнику Оренбургской пограничной комиссии генерал - майора М. В. Ладиженского с такой необычной, вольнодумной просьбой, не боясь последствий? Дело в том, что Михаил Васильевич Ладиженский вместе со своим подчиненным Михаилом Лазаревским - братом Федора, были переведены в Оренбург из Тобольска, где первый занимал должность главы Тобольского губернского управления, а второй работал чиновником канцелярии общего губернского управления.
Работая потом надзирателем заведений экспедиции о ссыльных, Михаил Лазаревский имел связки с декабристами, в частности с бароном В. Штейнгелем. Жена М. В. Ладиженского, еще с детских лет была знакомая с этим ссыльным, потому он был радостно принят в доме гражданского тобольского губернатора. Более того, ему было поручено воспитание дочери губернатора. Кроме того, М. В. Ладиженский поручал ему готовить бумаги по делам службы, что негативно повлияло на последующую карьеру губернатора.
О знакомстве Михаила Лазаревского из В. Штейнгелем свидетельствует запись в дневнике Тараса Григорьевича от 14 мая в 1858 г., а также лист барона к Лазаревского от 11.11.1858 г. Поэтому, зная об отношении М. Ладиженского к ссыльным, от своего брата Михаила, Федор осмелился обратиться к начальнику пограничной комиссии с таким вопросом.
И в самом деле, несмотря на свое официальное положение, Федор Лазаревский на второй день снова пошел на встречу к Шевченко, пытаясь помочь ему, чем только мог. А Шевченко же был как ни как, а государственный преступник, над которым тяготела собственноручная резолюция жестокого самодержца, который шутки не любил.
Так 11 июня по приглашению Ф. Лазаревского Тарас Григорьевич пришел к нему на квартиру. Это был дом, который и в настоящий момент еще как-то существуют. Я его видел в 2003 году. Он находится на углу улиц 8-го марта и переулку Шевченко. Последний имеет название в память Кобзаря, которую получил в 1952 году, до того с 1926 года имел название «переулок Пъянова». Во времена пребывания Кобзаря в Оренбурзи он имел название Капонирского, а улица - Преображенска. Хозяином этого дома был коллежский секретарь М. Кутин, в которого снимал квартиру Ф. Лазаревский. Вместе с Лазаревским в то время там проживал С. Левицкий, земляк Федора, который работал тогда помощником столоначальника в той же пограничной комиссии. Федор Матвей и Сергей Петрович дружили еще с юношеских лет. Встретились радостно. И потекла живая беседа. Шевченко читал свои стихотворения, поэмы, пропел несколько своих любимых песен. Было уже поздно и гость остался ночевать у своих новых товарищей. Федор Матвей вспоминает: «...ми все пели. У Левицкого был очень приятный тенор и пел он с большим чувством. Были минуты когда слезы сами собой котились из глаз, а гость наш просто рыдал».
Ночь промелькнула быстро. Никто не спал.
Утром Тарас Григорьевич покинул эту квартиру, попрощавшись с друзьями, которые знали что служить поэту определенно в Орский крепости, которая расположена за 250 верст от Оренбурга.
14 июня в составе команды поручика Г. Почешева Шевченко был отправлен в Орска. После воскресного путешествия 22 июня команда прибывшая в Орску крепость, или как ее звали киргизы Дрянь-город, где поэта официально засчитывают к 5-у батальону.
Федор Матвей Лазаревский, занимая достаточно высокое служебное положение в Пограничной .комисии, написал письмо руководителю Орской дистанции той же комиссии М. С. Александрийскому, с просьбой помогать чем возможно поэту-земляку. Врач по образованию, человек прогрессивных взглядов, Александрийский имел возможность и облегчал судьбу Шевченко в Орску: получая по своему адресу книжки и письма, которые посылались поэту, принимая его у себя дома, не как солдата и ссыльного, а как хорошего знакомого, наравне в другими гостями.
Михаил Матвей Лазаревский, который тоже служил в Пограничной комиссии, был потом одним из адресатов, через которого Шевченко поддерживал связь с друзьями.
Постоянно живя с 1845 года в м. Троицку Михаил зачастую выезжал к разным пунктам Оренбургского края в служебных делах.
Через месяц, то есть в конце июля, Михаил Матвей пожаловал к Орска, где и познакомился лично с поэтом, зная о нем от своего брата. Эта встреча по-видимому была теплой и искренней, потому что в конце этого года поэт пишет Михайлови письма, в котором жалуется на ухудшение условий в результате перевода его в казармы, рассказывает он и о своих болезнях, своем тяжелом душевном состоянии, просит выполнить для него целый ряд поручений. Михаил тщательным образом выполняет все просьбы Тараса и предлагает и в дальнейшем свои услуги, «пиши обо всем, что тебе нужно из такого, чего нет в Оренбурзи, а что есть там, то все тебе будет от Федора... пиши обо всем, все чего пожелаешь».
Ухудшение условий ссылки было связано с освобождением от должности в конце 1847 г. коменданта Орской крепости генерал-майора Д. М. Исаева, который относился к Шевченко достаточно сочувственно, позволяя ему нанимать, квартиру. После отъезда Исаева для Шевченко наступают трудные времена. Батальонному командиру Д. Мешкову не нравился новый солдат, он не любил поэта за незла-мнисть его характера, за то, что тот не хотел и не умел плакать.
Потянулись длинные дни тяжелой солдатской муштры.
В письме от 22 октября к А. Лизогуба, Тарас Григорьевич просит отсылать письма и все другое по адресу Ф.Лазаревского в Оренбург, с последующей передачей адресату.
В декабре 1850 года Михаил Лазаревского был переведен в Петербург на должность советника губернского управления.
Закончился 1847 год - первый год ссылка. Для поэта - ссыльного первый год солдатской муштры, особенно в Орску был очень тяжелым: физически обессиливала военная муштра, а невозможность общения с передовыми людьми Украины и России принуждала страдать его душу.
Очень болезненно переживал он царское запрещение писать и рисовать.
Позже в «Дневнике» Тарас Григорьевич записывает:
«Если бы я был изверг, кровопийца, то и тогда для меня удачнее казны нельзя было придумать, как.сослав меня в Отдельный Оренбургский корпус солдатом. Вот где причина моих невыразимых страданий. И ко всему этому мнет еще запрещено рисовать. Отнято благороднейшую часть моего бедного существования».
Но Шевченко не покорился, не отступился от своих убеждений.
«Караюсь, мучаюсь... но не каюсь» - писал он в одном из стихотворений, написанных в Орский крепости.
Именно здесь им за год было написано 20 поэм и лирических стихотворений, которые стали шедеврами украинской поэзии.
Надежды на то, что новый 1848 год, будет лучше, чем предыдущий, поэт не имел. Но его не забывают друзья. На начало года, то есть на января, приходится письмо от братьев Лазаревских: Василия и Федора, в котором они выражают уважение и сочувствие к Шевченко, посылают конверты, перья, тетради.
Для морального состояния Шевченко, волей самодержца, засланного за тысячи километров в далекие оренбургские степи, дружественное отношение братьев Лазаревских, мало очень важное значение.
12 февраля, уже в Петербурге, Михаил Матвей пишет о мероприятиях О. Чернишова, относительно смягчения приговора (речь идет о разрешении рисовать), посылает произведения Лермонтова, извещает, что «Одисея» в переводе В.Жуковского еще не вышла из печати, а сам переводчик находится в настоящий момент за рубежом.
Но никакие клопоти не могут повпливати на самодержца и на Третье отделение.
Проездом, в Киеве, М. Лазаревский встречается с прежним студентом университета св. Владимира, а в настоящее время юристом этого же университета А. А. Глушановским, который поддерживал взгляды Кирилл-Мефодиивского общества. Последний поспешил к гостинице, которая содержалась на углу Бибиковского бульвара и Хрещатика, где остановилась именно Лазаревский. «Только что вошел он в мой дом, - пишет Михаил поэту, - как в настоящий момент и крикнул: «В самой этому дому жил бедный Тарас», - сие в трахтири круг станции».
Многие знакомые отреклись от засланного поэта, боясь притеснений правительства. М. М. Билозерский в своих воспоминаниях пишет:
«Тогда, через катастрофу 1847 года и обыски все в провинции были под таким страхом и трепетом, что и думать не осмеливаться о переписке с Шевченко».
Только брать Лазаревски, В. М. Репнина, О. П. Чернишов, А. П. Лизогуб переписывались с Тарасом Григорьевичем в первый год его ссылки.
На марта приходится еще одно письмо Тарасу Григорьевичу от Федора Матвея, в котором тот просит чаще писать, записывает потребности поэта.
Именно на то время в Оренбурзи вместе с Ф.Лазаревским живет один из младших братьев Лазаревских - Александр, который прибыл сюда вместе со старшим братом В.Лазаревским летом в 1847 году.
Это известно из письма от 14 марта 1848 года к родителям. Пишут в Гирявку Федор и Александр. В связи с тем, что учитель, который занимался с малым Сашком выехал из Оренбурга. Федор хочет отправить Александра в Петербурга под опеку Василия, который туда повертись вместе с М. В. Ладиженским зимой в 1847 году.
Помогают Шевченкови его близкие друзья. Так на им’я Федора Лазаревского поступают деньги от В. О. Езучевского, С. Гулака-артемовского. Будучи в Оренбурзи, проездом, старший из братьев Лазаревских - Василий, передал поэту две коробки сигар и 50 карбованцев.
Получив письмо от Репниной, Ф. Лазаревский 2-го апреля пересылает его Шевченкови и извещает, что вскоре перешлет ему долго ожидаемые произведения Гоголя и Лермонтова.
На это время Тарас Григорьевич уже знает, что его ожидает далекое и суровое путешествие к берегам Аральского моря. В письмах к друзьям он пишет об ухудшении здоровье, в частности об ухудшении зрения.
В письме от 27 апреля Федор Лазаревский советует познакомиться с искренним приятелем М. Лазаревского - врачом В. Беляевим и чиновником Пограничной комиссии Субханкуловим. Пишет что произведения Гоголя и Лермонтова посланы к Орска по имени М. Александрийский.
В начале мая, а именно 8-го мая рядовой Т. Шевченко официально засчитывается к списку лиц, которые отправляются с транспортом в укрепление Раим.
В мае Шевченко получает записку от Ф. Лазаревского. Она была передана через И. X. Петрова - асессора комиссии военного суда Уральского казачьего войска. Федор советует поэту познакомиться с подателем этой записки, как с красивым человеком. По-видимому эту записку Тарас Григорьевич получил где-то в первой декаде мая, потому что в походе он не имеет возможности зустринутись з и. Петровым. Возможно поэт получил записку в Раими.
И вот, 11 мая, поднимая темно желтую завесу пыли, вытянувшись сверх версты, транспорт под командой генерал-майора Г. П. Шрейберга, в составе роты пехоты, двух сотен оренбургских казаков и двух пушек, с прислугой, отправился из Орской крепости. Вместе с транспортом двинулась и флотская команда под руководством лейтенанта О. Бутакова. С каким наслаждением, сняв остобридлий мундир, Шевченко отдавался своей страсти - рисованию. Он рисует акварели, рисует карандашом. Рисует будние экспедиции, рисует окружающую обстановку. 19 июня транспорт прибыл в Раим. Оттуда 25 июля в составе команды шхуны «Константан» Т. Г. Шевченко отбывает в Аральскую экспедицию.
...Аральская экспедиция длилась почти полтора года. За это время никто из друзей поэта не знал что к им, никто не получил от него ни одного письма.
Федор Лазаревский вспоминает:
«Искренний друг поэта княжна Репнина, обеспокоенная длинным его молчанием, в начале сентября 1848 года обратилась ко мне с таким письмом:
Глубокоуважаемый пане Федоре Матвею.
Уже больше года, как я вовсе не имею сведений о Тарасе Григорьевича Шевченко, который находится под Вашим начальством (?); именем всего Вам дорогого прошу Вас сообщить мне, где находится Шевченко и что с ним? Буду Вам очень благодарная. Готовая к услугам. В. Репнина».
Ответ на это письмо я оставил самому Тарасу, по возвращении его к Оренбургу».
24 декабря 1848 года, находясь на острове Кос-Арал, Тарас Григорьевич написал стихотворение «Не домой ночью идя...» («На Рождество»), посвятив его своему другу Федору Лазаревскому. В нем с большой трогательностью поэт обращается к Федору:
«.Отойді вспомни в пустыне
Далеко над морем.
Своего друга веселого
Как он горе борет».
Трудно поэту. Страдания наполняют его душу. Рвется она на родную Украину. Нет с кем перемолвиться родным языком, нет кому вылить свои чувства.
«... Но вспомню Украину
И тебя, мой друже
Но иногда и подурачится –
обычно не очень
А так тилько. На улице, ишь
Наступает свято...
Тяжело его друже-брате
Самому встречать –
В пустыне».
Позже, а именно в конце 1850 года, по приезде в Оренбург, этого стихотворения было вписано к альбому Ф. Лазаревского.
По окончании экспедиции О. Бутаков обратился к командиру Отдельного Оренбургского корпуса В. Обручева с просьбой о командировке рядовых Т. Вернера и Т.Шевченко в Оренбург для проработки гидрографических работ и описания материалов экспедиции.
1-го ноября 1849 года, то есть после полторагодового отсутствия, поэт возвращается в Оренбург и поселяется на квартире Ф. Лазаревского, где находился в первые дни своей ссылки.
Федор Матвей вспоминает:
- ...Вернувшись как-то поздней осени из командировки, я застал у себя на квартире Шевченко и моряка Поспелова...
Подтверждение того, что там жил на то время именно Федор Лазаревский, мы можем найти в книжке известного шевченковеда, моего наставника и старшего товарища, - Л Большакова.
В разделе «Тетрадь с вырванннми письмами» рассказывается о розысках домашней тетради домовладельца М. Кутина, о которой я вспоминал выше.
В этом разделе цитируется рассказ жены М. Кутина - Олександри Петровны, которые были напечатаны.
«... Ходил вон (Т. Г. Шевченко - О. Л.) по огороду всегда в солдатской шинели и только под понизу ее одевал синие шаровары и белую вышитую на грудь и по рукавам, хохлацкую рубаху. Был в него приятель, офицер, - хохол, который квартировал в Кутиных (рассказ записан П. Юдиным - О. Л.). Шевченко чуть не каждый день посещал его. Вдвоем они коротали длинные зимние вечера за чаем и водочкой.
Придет, бывало, вон к нам, - говорила старушка, - сейчас шинель долой, повесит ее в передней на гвоздик, расправит свои длинные черные усы, и первый его вопрос в шутливом тонет: «Ой, живи ли, здорови ли все родственники тыквенные?
Когда приятеля нет дома, вон в ожидании его ходит из утлая в угол по всем комнатам. Потом придет на мою половину, а я тем временем водочки приготовлю и закусочки смастерю.
- А что, хозяюшка, кисленькая капуста есть? - всегда спрашивал вон.
- Есть, батечко, есть.
- О, это хорошо! - К смерти вон любил эту кислую шинкованную
капусту. Никаких вторых угощенный эму не надо.
Придет хозяин, сядут они за стол и пойдут у них разговоры, иногда далеко за полночь, но всегда тихо, скромно, без шума».
Домашняя тетрадь домовладельца считалась затерянной. И вот, Когда Л. Большаков его нашел, то окончательно выяснилось, что тот офицер - хохол и есть Федор Лазаревский.
«Тарас, Поспелов, Левицкий и я зажили как то говорят душа в душу, ни у кого из нас не было ничего своего, все было общим; а с Тарасом у нас даже одежда была общей, потому что в это время он почти никогда не носил солдатскую шинель...
Пили чай, ужинали, пели песен. Тарас с моряком Поспеловим иногда наклоняли чарочку-другу. Изредка устраивались вечера с дамами, причем неизменной Тарасовой подругой была необычной красоты татарка Забаржада».
По-видимому в стихотворении «И состоянием гибким, и красотой», поэт писал о Забаржаду, о ее несчастливой будущей судьбе.
17 ноября к альбому Федора Матвея Тарас Григорьевич записал на упоминание народную песню «Ой в саду, саду гуляла кокошка...»
В начале декабря к Оренбургу приезжает Михаил Лазаревский. В письме от 6 декабря 1849 года Федор пишет сестре Глафире Огиевский, которая проживает в местечке Кролевець на черниговщине:
«...третьего, кажется, дня ко мнет приехал Михаил, и вот к удовольствию новая радость. Вместе с Михаилом нарисовал мой портрет нашим знаменитым Шевченко».
Этот парной портрет братьев Лазаревских хранится в настоящий момент в Петербуржском литературном музее «Пушкинский дом».
В первой половине 1850 года, где-то весной, так датировано шевченковедами, Тарас Григорьевич пишет свое гневное стихотворение «Мне кажется, я не знаю...»
Последние строки этого стихотворения он адресует своему другу Михаилу Лазаревскому, благодаря его в стихотворении за посылании в 1848 году поэзии Лермонтова.
Спасибо друже мой убогий
Ты, знаю, лепту разделил
Свою единственную... Перед Богом
Много, брате, заработал!
Ты переслал матушке в неволю
Поэта нашего, - на волю
Мне ты двери отворил!
Нам кажется, что это стихотворение было написано раньше в период между 1848 и 1849 годами. Не может быть, чтобы поэт, получив из воли эти так давно ожидаются им произведения Лермонтова не отозвался сразу стихотворением, а запомнил этот эпизод и написал о нем только в 1850 году.
В конце ноября Шевченко меняет квартиру, живое в доме К. Герна в Новой Слободе. К поэту часто заходят Ф. Лазаревский и С. Левицкий.
Штабс-капитан К. И. Герн служил в то время квартирмейстером 23-и пехотной дивизии. В своих воспоминаниях он пишет:
«Среди посетителей его (Т.Шевченко - О. Л.) достаточно часто бывал Левицкий, с которым они в два голоса пели малорусских песен. Кажется Федор (Лазаревский - О. Л.) тоже иногда принимал участие в тех импровизированных концертах; но я не слышал ничего прекраснее того пения».
Тарас Григорьевич бывает на квартире Ф.Лазаревского.
В апреле 1850 года Шевченко выполнил портрет Федора Матвея, который до этого времени не разыскан. Факт существования этого портрета подтверждается семейной перепиской Лазаревских. В конце января поэт имел ссору с прапорщиком М. Исаевим, относительно ухаживания последнего к жене К. Герна. М. Исаев подает донос по имени командир Оренбургского отдельного корпуса В.Обручева о том, еще Шевченко нарушает волю царя: рисует, пишет стихотворения, хо-дить в гражданской одежде. К. Герн сообщает Ф. Лазаревского об ожидаемом у поэта обыске. Федор Матвей в свою очередь извещает «государственному преступнику» о возможном обыске, помогая последнему уничтожить у него, да и у себя, все, что могло бы их скомпрометировать. Федор Лазаревский вспоминает:
«Я ринулся к знакомым, забрал Тараса и помчал с ним на Слободу. Он был совсем спокоен и даже подсмеивался из себя. Приехали. Вывалил он мне целую кучу бумаг и несколько портретов: начатый портрет жены Герна и его самого.
- Ну что же здесь жжет? - обратился он ко мне.
Я, хотя и знало содержание чуть ли не всех писем к нему, однако почав их пересматривать. Все они, по моему мнению, были найневиннишого содержанию.
-и я тебя спрашиваю, - ответил я вопросам на его вопрос «что
жжет?»
- Пали все письма княжны Репниной.
И все драгоценные для Тараса послания Варвары Николаевны, конечно, найневинниши, брошено в камин. Туда же полетели еще некоторые бумаги, отобранные самим Тарасом».
Но, чтобы не подвести К. Герна, некоторые письма Левицкого, братьев Лазаревских, Александрийского и другие были оставлены целыми.
После этого поехали на квартиру к Федору Матвею.
В ночь с 22 на 23 апреля был сделан обыск на квартире Шевченко в доме К. Герна. Были забраны письма знакомых, малярное приладдя, произведения Лермонтова и Шекспира. Эту ночь поэт провел на квартире Ф. Лазаревского. Обыск не прошел напрасно для Федора и Михаила Лазаревских. Так во время пересмотра бумаг, отобранных во время обыска у Шевченко, Третий отдел затребовал объяснений от М. Головка, М. Лазаревского, С. Левицкого, О. Чернишова, а при необходимости был даже приказ арестовать последних. А в листе генерала В. Обручева начальнику Третьего отдела, шефу жандармерии, генерал-адьютанту графу О. Ф. Орловскую, от 25 июня в 1850 г., первый пишет:
«...и как из отобранных вот рядового Шевченко бумаг обнаружилась переписка с им кроме вторых лиц, и чиновника Лазаревского (Федора - прим. О. Л.). через которого ссылались и письма к Шевченке...
...то почел долгом сообщить о том и государственному канцлеру в последствие упомянутого отношения моего, дабы чиновник Лазаревский не мог быть перемещен к высшей должности в пограничную комиссию, состоявшую в Управлений министерства внутренних дел».
Глядя даже только на эти факты, можно увидеть, какая опасность угрожала Лазаревским.
«Расставшись с Тарасом в памятный мнет первый день Пасхи 1850 г., я не видел его до [встречи в] 1857 г. у брата Михаила» - вспоминает Ф. Лазаревский.
В книге В. Дорофеева «Оренбург Шевченковский» читаем: «... начиная с 23 апреля 1850 года рядовому Тарасу Шевченко пришлось три недели провести на гарнизонной гауптвахте. Оная была последним его оренбургским адресом. Сюда вон попал после доноса прапорщика Исаева, которому помешал заниматься любовными утехами с женой его вторая Карла Ивановича Герна.
Гауптвахта помещалась тогда в цокольном этаже здания 2-го эскадрона Неплюевского кадетского корпуса, занимая его южную половину, почти полностью».
В настоящий момент в этом доме находится школа № 30, а в помещении гауптвахты организован мемориальный музей - гауптвахта Т. Г. Шевченко. Был и я там. Очень хорошо разглядев этого каземата, я неожиданно, не знаю почему, захотел провести здесь ночь. Может дух Шевченко еще и до сих пор здесь витает. Но из этого ничего не вышло. Музей является музеем.
Согласно приказа командира Оренбургского окремного корпуса В.Обручева - 5 мая Шевченко перевели из батальона № 4 (Раимского укрепления) к батальону № 5 (Орска крепость) с установлением за ним усиленного присмотра.
Если первый период пребывания поэта у Орский крепости был достаточно неприятным для него но он еще как-то нес свой «крест», то во второй раз вернувшись туда в мае после полторагодовой «воли» - Шевченко совсем пидупав духом.
В октябре, согласно приказа, поэта переводят к Оренбурзского батальона № 1, в одну из рот, что находилась в Новопетровскому укреплении.
Новопетровске укрепления, во время пребывания там Тараса Григорьевича, было небольшим фортом с десятком пушек, который был расположен на известняковой скале, которая возвышалась на западе полуострова Мангишлак, за несколько верст от берега Каспийского моря. Комендантский дом из кирпича, небольшая церковь, несколько флигелей, для офицеров и солдат - вот и все укрепление. А вокруг голая степь и никаких признаков растительности.
В своих воспоминаниях о Новопетровский форт К. Обручев пишет:
«Мертвая унылая безотрадная природа. Постоянный ветер, да грозный гул прибоя только и говорят вам о жизни природы. Продолжительное пребывание в этом углу может служит большим наказанием, даже не принимая во внимание всех ужасных стеснительных условий, в которых находился наш поэт».
Александр Матвей Лазаревский, один из братьев Лазаревских, к рисунку Тараса Григорьевича «Новопетровский форт», который появился у «Киевской старине» (в 1899 г.) хотел написать некоторые воспоминания о нем. Но это было не так просто во времена царской власти. Невзирая на попытку О. М. Лазаревского рассказать о поэте с таким расчетом, чтобы характеристику поэта можно было читать между строк, цензура все же покалечила воспоминания.
Поэтому и воспоминания Александра Матвея «Новопетровский форт» вышли в свет какими-то отрывками. Вот некоторые места из этих воспоминаний, которые не пропустила цензура.
«Тяжесть ссылки, как удаление человека вот общества живых людей, зависит вот того или второго характера ссыльного; люди сосредоточенные могут ее легче переносит, чем люди общительные. Последние, лишаясь общества живых людей, сильно теряют нравственно, вдобавок к лишениям материальным. В этой же киижке, в напечатанных воспоминаниях Ф. М. Лазаревского о т. Г. Шевченко, последний прежде всего представляется живым человеком. Такому человеку ссылка должна быть особенно затруднительная. Живым человеком вон был в молодости, таким вон оставался и к смерти...»
А во втором месте:
«Оживились в меня эти воспоминания, когда я стал рассматривать приложенный здесь рисунок - в такой мертвой пустыне, такой живой человек...
Тяжело должно было вообще человеку жить годы под неволей в этой пустыне, называвшейся Новопетровским укреплением, а еще тяжелее было прожить здесь почти семь течение нашему поэту, прежде всего - живому по своей натуре человеку».
Грубые невоспитанные командиры роты, где служил Т.Шевченко, презирали и издевались над ним. Более гуманные коменданты укрепления О. Г. Маевский и И. О. Усков облегчали в какой-то степени тяжелую жизнь поэта. Он тайком пишет стихотворения и повести, рисует пейзажи и портреты, ведет дневник.
Семь тяжелых лет находился Шевченко в Новопетровскому укреплении. И все это время брать Лазаревски: Федор, Михаил и Василий, продолжали переписку с ним, посылали деньги и разные вещи, выполняли его поручение, желая хоть как-то облегчить тяжелое положение поэта. Михаил правит уже за советника Петербуржской губернской управы, и старательно использует все свои возможности и знакомства, чтобы помочь далекому бесправному поэту. Особенно энергично начал он действовать после смерти Николая И, когда царем стал Александр II. Но и тогда было опасно просить о человеке, который в своих произведениях обижал родителей самодержца. Идет резвая переписка между Лазаревскими и поэтом. Со всех известных писем до Шевченко, за период от ареста в 1847 году по 1857 год, а их были около шести-десяти, на долю братьев Лазаревских приходится - пятнадцать. И в каждом из этих доброжелательно трогательных писем желания что-то сделать, чем-то облегчить судьбу поэта. Это деталь, но мы хотим подчеркнуть, количество писем, которое выпадает на долю Лазаревских, чтобы характеризовать их отношение к Тарасу Григорьевича.
Беспокоятся Михаил и Василий об издании повести Шевченко «Матрос». Последний просит переписать рукопись, сделать некоторые исправления в заглавии и тексте и отдать в редакцию «Современника» или «Отечественных записок».
Узнав о болезни своего друга С.Левицкого, в письме к Ф. Лазаревского в конце 1852 г., Тарас Григорьевич пишет:
«Пошли Господи хорошего здоровья Левицкому. Спасибо вам, что вы о нем написали».
Переписываются с поэтом и помогают ему его друзья С. Артемовский, В. Езучевский и другие.
(Кстати, Г. И. Езучевский, старший брат В. Езучевского, был крестным отцом Василия Лазаревского).
Всем своим естеством приятели желают поднять дух поэта, помочь ему перенести груз ссылки, одновременно беспокоясь об освобождении Шевченко из неволи.
И вот в письме от 2 мая 1857 года Михаил Матвей извещает своему другу:
«...что ты согласно просьбе гр. Толстого и засвидетельствованию гр. Перовского получаешь отставку, с предоставлением избрать род и место жизни».
28-м маем датировано распоряжение командира Оренбурзского отдельного корпуса В. Перовского об освобождении поэта от службы.
Вспоминает поэт М. Лазаревского и в «Дневнике» (19 июля 1857 года): «...я задремал и на крыльях волшебника Морфея (перелетел) в Орскую крепость, и в какой-то татарской лачуге нашел М. Лазаревского, Левицкого и еще каких-то земляков, играющих на скрипках и поющих малороссийские песни. Я присоединил свой тенор к капелии...».
Пришел по-видимому самый тяжелый период ссылки. Письмо из Петербурга извещает о воле, а бумаг по этому поводу в Новопетровскому форта нет. Чего только не передумал в то время Тарас Григорьевич. Но служба шла легче. Так в воспоминаниях К. Обручева есть строки о том, что в 1899 году найдены караульные сведения за 1852 и 1857 годы. В 1852 году Шевченко отбыл 63 караула как солдат, тогда как в 1857 году - ни одного.
В его «Журнале» есть запись, какой он сделал 12 июня. Поэт пишет:
«Кончится ли наконец это гнусное существование это однообразное записывание однообразных дней?»
Или: «Лучше решительный удар обуха, нежели тупая деревянная пила ожидания».
И вот наконец долгожданная весть.
И 2-го августа на рыбацкой лодке Шевченко отправляется в Астрахань.
В Астрахани Тарас Григорьевич прожил 17 дней. Здесь он познакомился с земляками: учителем И. П. Клопотовским, врачами И. Ф. Муравйовим, С. А. Незабитовским и другими. Первые письма с «воли» до М. Лазаревского. Они были написаны 10 и 14 августа. В этих письмах Шевченко передает приветствие друзьям и знакомым.
22 августа на пароходе «Князь Пожарский» поэт выехал из Астрахани.
Почти месяц длительное путешествие по могучей Волге. Утром 20 сентября пароход прибыл в Нижний Новгород. Остановился Тарас Григорьевич на квартире в П. Овсянникова. Шевченко осматривает город, Кремль. По приезде поэта главный управитель пароходной конторы «Меркурий» М. Брилкин сообщил поэту, что есть приказ полицмейстера доложить о прибытии Шевченко к Нижнему Новгороду Эта весть засм\тила поэта, потому что он знал последствия внимания полиции к своему лицу.
24 сентября Шевченко вместе с М. Брилкиним посещает пристань в Балахни, где осматривает пароходы и баржи, и в 10 часов вечера возвращается в Нижний Новгород. Именно в этот день в служебных делах через Нижний Новгород проезжает Федор Лазаревский. Об этом он пишет в письме от 8 декабря к поэту, жалеет что не увиделся с ним, надеется через месяц еще раз быть в Нижнем Новгороде.
Именно здесь в Нижнем Новгороде Тарас Григорьевич познакомился из К. А. Шредерсом. прежним студентом Киевского университета, о котором тепло вспоминает в своем «Дневнике».
В письме от 8 октября к Лазаревского поэт сообщает о задержке в Нижнем Новгороде, просит выслать денег. Михаил тщательным образом выполняет просьбу приятеля.
В конце января 1858 года к Петербурга в служебных делах идет К. А. Шредерс, которому Шевченко дал ряд поручений к своим друзьям. Так в письме к М. Лазаревского от 21 января он пишет:
«Рекомендую тебе одного из нижегородских друзей моих Константина Антоновича Шредерса. Поздравь его во имя дружбы нашей...».
Добросовестно выполняя поручение. Шредерс передает автопортрет Шевченко М. М. Лазаревскому для перефотографувания и продаже фотокопий.
В воспоминаниях К. А. Шредерса читаем:
«...дийсний статский советник Лазаревский, невзирая на солидные годы и служебное положение считался другом образованной молодежи, среди которой он постоянно находился. Он очень любил Шевченко, всегда горячо сочувствовал ему».
К. А. нашел Лазаревского где-то на 7-й линии Василивского острову, на пятом этаже, квартира его была полна студентов, которые отмечали какой-то праздник. Когда собравшиеся узнали, что в лице К. А., пришел мужчина который принял у себя в Нижнем Новгороде Тараса Шевченко, то овациям не было конца, молодежь носила К. А. на руках.
В 1893 году в журнале «Исторический вестник» были напечатаны воспоминания старого К. А. Шредерса, которые обработал редактор газеты «Нижегородские губернские ведомости». Г. П. Демъянов.
В эти воспоминания вкраслось несколько ошибок. Во-первых, Михаил Лазаревский не имел солидных лет на то время, ему тогда было лишь сорок лет. Во-вторых Михаил Матвей никогда не имел чина действительного статского советника. В акте, что составили братья Лазаревски по поводу духовного завещания их отца Матвея Ильича в 1853 году есть подпись Михаила - «старший чиновник особых поручений при С. Петербургском гражданском губернаторе - коллежский асессор Михаил Лазаревский».
Умер М. Лазаревский в 1867 году в чине надворного советника.
В-третьих, жил М. М. Лазаревский на то время в доме графа О. Уварова, который находился на Большой Морской улице, а не на 7-й линии Василивского острова. Молодежь, которая была на время посещений К. Шредерсом квартиры М. Лазаревского - это друзья и приятели Александра и Ивана Лазаревских, младших братьев Михаила, какие жилы, вместе с ним.
В «Дневнике» от 19 февраля есть запись, что К. Шредерс выполнил поручение поэта.
«В шесть часов утра приехал Шрейдерс из Петербурга, привез мнет письма вот Лазаревского (Михаила - О. Л.), песни Беранже в переводе Курочкина и четыре зкземпляра моего портрета, фотографированного с моего же рисунка...»
В письме от 19 января Михаил Матвей пишет:
«...василь и Федор кланяются тебя. Вероятно к тебя заходил - брат Яков (которого ты не знаешь). Вон приехал на службу в Вятку и я просил зайти к тебя, если Вят[ский] губ[ернатор] Муравьев (родной племянник нашего), с которым брат приехал, пробудет в Нижнем хоть полсуток».
Действительно, 22 января пожаловал к Тарасу Григорьевича Яков Лазаревский. Встреча была теплой и искренней. Яков рассказал поэту грустную историю о Катеринославске крестьянское восстание 1856 года и его последствия. Рассказывал о жизни на Украине, о своих соседях, в частности о помещике М. Д. Билозерского, в которого поэт гостевал в 1847 году на хуторе Николаеве под Борзной. Этот помещик - «филантроп» так обнажил своих крепостных, что они составили о нем песню, которую поэт записал в «Журнал»:
«А в нашего Билозера
Сивая кобыла, -
Хотя бы же его побила
Лихая час»
Эта встреча была по-видимому интересной для обоих, потому что известно, что мало место переписка, хоть писем на это время не разыскано.
Так в письме от 10 февраля 1858 года М.Лазаревский пишет Тарасу Григорьевичу:
«...спасибо тебя, что ты привитал моего брата Якова: вон не нахвалится тобой и из Вятки уже прислал твои письма».
Наличие этих писем подтверждает Агатангел Крымский: «...перебуваючи в Бейруте в научной командировке, он узнал от вице-консула (России - О. Л.) князя Гагарина о том, что у него «есть коллекция писем Шевченкових к Якову Лазаревского».
К сожалению современным исследователям, которые должны знать об этом факте, не повезли пока еще найти эти бесценные сокровища. Но у меня есть один из вариантов, как эти письма попали к князю Гагарину. Дело в том, что Яков Лазаревский в 60-70 гг. XIX ст. был управителем царских имений в Ливадии. Там он познакомился и вступил в брак с Анастасией Павловной Вавиловой, которая воспитывалась у своей бабуси княгини А. Гагариной. Яков умер в 1880 году. Через несколько лет его жена умирает в Италии. По-видимому, потому эти шевченковские письма и попали к вице-консулу князя Гагарину. Вот это одна загадка?
О знакомстве Я.Лазаревского с известным актером М. Щепкиним известно из воспоминаний слуги последнего - О. Алмазова.
Интересно или не приложил к этому знакомству руку Тарас Григорьевич?
25 февраля поэт получает письмо от Михаила Матвея с сообщением о разрешении жить в Петербурге.
8 марта Т.Шевченко оставил Нижний Новгород.
В дороге он простужался, заболел на воспаление левого глаза. 10 марта он прибыл в Москву, остановился в гостинице, а на следующий день утром пошел к М. Щепкина, который жил «в старого Пимена в доме Щепотьевой», где и поселился.
В письме от 16 марта М. Лазаревский пишет:
«...сегодня я был опять в нее (у А. Толстой - О. Л), с твоим, письмом из Москвы: оная чрезмерно жалеет о твоей болезни, и боится, чтобы Михаил Семенович не удержал тебя в Москве и на пасху...».
Колония земляков радостно уважала поэта. Из М. Щепкиним он осматривает Москву, особенно «Оригинально прекрасный» Кремль.
В письме к М. Лазаревского Тарас Григорьевич пишет, что болезнь задерживает его в Москве и просит Михаила приехать к престольной, чтобы уже вместе ехать к Петербурга.
25 марта М. Максимович пригласил Шевченко на обед, о котором так рассказывает присутствующий там Г. П. Галаган:
«...наш поэт сильно изменился, постарел, над его широким лбом распространилась лысина, густая борода с сединой при его глубоком взгляде предоставляет ему вида одного из мудрых наших дедов полковников, к которым часто приходят за советом...
...за шампанским Максимович прочитал очень милые стихотворения в честь Шевченко, в которых сказал, насколько его недоставало для Украины... Дедушка Щепкин рыдал - он искренний малороссиянин.
После обеда Шевченко очень красиво пел из Максимовичевой женой. А москали слушали хорошо, потому что все хороший народ».
Гостеприимную Москву Тарас Григорьевич оставил 26 марта, поездом выехав к Петербурга. Сердце летело впереди локомотива. Хотелось быстрее увидеть Петербург, друзей и среди них - одного ближайшего. «Единственным другом», самым «искренним другом», «голубем сизым», «моим сердцем», «моим искренним» называет Шевченко Михаила Лазаревского, в ответ на его дружественную заботу, в своих частых письмах к нему.
В своем дневнике от 27 марта 1858 года поэт пишет:
«...в 8 часов вечера громогласный локомотив свистнул и остановился в Петербурге.
В 9 часов я был уже в квартире моего искреннейшего вторая М. М. Лазаревского».
Михаил и Василий встретили его по-братски. Так же относятся к Тарасу Григорьевича и младшие братья Лазаревски: Александр и Иван, студенты Петербуржского университета.
29 марта в «Дневнике» этой искренней исповеди перед самим собой, появятся запись:
«На удивление симпатические люди эти прекрасные братья Лазаревские, и все шесть братьев как один. Замечательная редкостью.
И дальше: «...василь принял меня, как давно невиданного вторая. А мы с им в первый раз в жизни встречались: вот земляк так земляк».
Василий Матвей на то время служит на должности руководителя канцелярии министерства внутренних дел. Позже Василий Лазаревский дослужился к чину тайного советника, был членом совета министерства внутренних дел и членом управления по делам печати. В. М. Лазаревский, человек высококультурен, переводчик Шекспира, составитель неизданного российско-украинского словаря, в известной степени писатель, был в дружеских отношениях из М. Некрасовим, В. Далем, В. Салтиковим-щедриним и другими выдающимися деятелями культурного мира. Он был пылким охотником, как и его друзья, и написал монографию о жизни волков. Об этом труде в письме к автору И. Тургенев отмечал: «Монография Ваша останется в литературе рядом с такими же произведениями С. Т. Аксакова».
Шевченко поселился на квартире Михаила Лазаревского, который жил в доме графа О. Уварова. В то время Михаил служил старшим советником Петербуржской губернской управы и в то же время заведовал имуществом графа. Дом выходил фасадом на Большую Морскую улицу, а флигелями на набережную Мойки. В этом же доме вместе с младшим братом Иваном, во второй квартире, жил и Олек-сандр Лазаревский, ухаживая за музеем за графом О. Уварова и его петербуржской библиотекой.
О. М. Лазаревский в воспоминаниях пишет:
«Живя с младшим братом-студентом в этой музейной квартире мы обедали, или, как говорят в Киеве, - «столувались» у Михаила Матвея. У него же обедал и Тарас Григорьевич. Следовательно, ежедневно за обедом мы сходились с Шевченко, ежедневно должны были возможность слушать его искреннюю беседу...»
Возвращение поэта из ссылки вызывало большой подъем среди передовой интеллигенции России.
За воспоминаниями О. Благовещенского и О. Лазаревского жизнь Тараса Григорьевича в Петербурге складывалась мало благоприятно для занятий искусством и поэзией.
«Гравюра требовала настойчивого, тщательного кропотливого труда, а у Шевченко не проходило день, чтобы его не пригласили на обед, на ужин, к театру, на прогулку, на пельмени или вареники - любимые кушанья поэтов...
...Вечера он проводил у графа Ф. П. Толстого, Лазаревских, Костомарова, Полонского и других», - вспоминает О. Благовещенский.
В начале мая при обзоре Эрмитажа и картинной галереи Шевченко знакомится с профессором Академии искусств гравером Ф. И. Иорданом. Еще перед окончанием ссылки Тарас Григорьевич думал заняться гравюрой и на свободе начинает подбирать коллекцию эстампов. И вот решено - гравюра на меди крепкой водкой. Василий Лазаревский дарует ему термометр, необходимые для гравирования вещи.
На то же время, то есть на середину мая, приходится записка Г. Честахивскому, которой Шевченко приглашает его к М. Лазаревского, на Большую Морскую, на свидание из М. Щепкиним.
То что Кобзарь живет у м. Лазаревского в это время подтверждается собственноручной запиской шефа жандармов В. Долгорукова:
«...шевченко живет, у доме графа Уварова, Бы в. Морской, у сов. губ. правлення Лазаревского, который заведует делами графа. Иметь это у вида. 15 апреля».
В июне Тарас Григорьевич меняет квартиру, переселяется в Академию искусств, где ему отвели большую комнату с антресолями.
«...на дверях этой комнаты поэт написал мелом больших размеров монограмму - Ш (понимай Т и Ш)» - вспоминает О. Лазаревский.
Стихотворением «Сон» («На барщине пшеницу жалобы...») поэт заканчивает рукопись своего «Журнала», и в день рождения ближайшего его друга Михаила Матвея Лазаревского, дарует ему свой «Дневник», засвидетельствов этим свою большую дружбу и любовь до последнего.
Впервые стихотворение «Сон» напечатан в журнале «Русская беседа» в 1860 году. Вместе с ним напечатано еще одного стихотворения. Это одно из наилучших лирических стихотворений поэта. Стихотворение - «Вечер» («Садик вишневый круг дома...» - с посвящением О. О. Лазаревский. (Почему-то в оригинале посвящение А. И. Лазаревский, это ошибка сотрудников журнала).
Еще к личному знакомству с матушкой Лазаревских, поэт много слышал о ней от ее сыновей. С большой сердечностью, нежностью и уважением, относится Шевченко к Опанасии Алексеевны Лазаревской - матери братьев Лазаревских, что воспитала таких «на удивление симпатических и прекрасных» людей, как брать Лазаревски. Живя интересами своих сыновей, О. О. Лазаревска принимает участие в судьбе поэта и во время его пребывания на ссылке и во время жизни на свободе. И как иметь, которой близкое и дорогое все то, что дорогое ее сыновьям, она полюбила Шевченко, не зная его лично.
В то время в Гирявци в 1857 году умирает старенький Матвей Ильич, оставив сыновьям немало разных записок из истории Украины и мемуаров, интересное для своего времени завещание. М. И. внедрил у себя постоянную плату своим немногочисленным крепостным. Это не была так называемая «мисячина», а что-то вроде прежнего «оброка». Этого же самого придерживалась и его вдова - О. О.
Сыновья теперь чаще пишут к матушке, стремятся как-то развлечь ее в тоске. Получив от Шевченко подарок офорт «Святая семья» с дарственной надписью «Афанасьи Алексеевни Лазаревской в знак глубокого уважения. Т. Шевченко», привезенного Иваном Лазаревским в Гирявку. Опанасия Алексеевна была чрезвычайно тронута. Так в письме, приблизительно от середины августа, к Тарасу Григорьевича, который привез к Петербурга младший из братьев, - Иван, она пишет:
«Благодарю Вас, добрейший и уважаемый Тарас Григорьевич, за Ваши подарки, которые я ценю, как внимание человека всеми здесь уважаемого и как произведение нашего родного художника. Не имея удовольствия знать Вас лично, тем не менее я полюбила Вас, как самого близкого, родного, слыша о Вас постоянные похвалы вот всех и в особенности вот моих детей, за дружбу к которым я сердечно благодарю Вас: примите же и вот меня, как слабый знак моего душевного к Вам уважения, наших малороссийских гостинцев, которые передаст Вам мой сын Иван, но не вполне я их Вам высылаю, постараюсь в скороми времени прислать.
Прощайте же, любите там в Петербурге моих детей, как они Вас любят, и не забывайте нас, как мы Вас не забыли.
Душевно уважающая Вас Афанасия Лазаревская».
Чувствуя любовь и уважение, с которым к нему обращается мать братьев Лазаревских, Шевченко, в письме от 9 октября просит прощения за длинную молчанку и пишет:
«...благородных сыновей Ваших я привык называть моими родными братьями, позвольте же Вас называть моею родной, невиданной и искренне любимой матерью и примите сердечный сыновний поцелуй вот глубоко любящего Вас Т. Шевченко».
Найдя в своем образном языке выражение «Божественная старушка», он в дальнейшем так ее и называл.
Выполненные офорты «Притча о работников на винограднике», Тарас Григорьевич в ноябре 1858 года дарует с дарственными надписями Михаилу и Василию Лазаревским.
В этом же году выполнен портрет М. Лазаревского.
В июле 1858 года О.Лазаревский, закончив университет, вместе с музеем и библиотекой графа О. Уварова переехал в Москву.
«Живой человек в полном содержании этого слова был Тарас Григорьевич» - так рассказывал об этих встречах О. Лазаревский своему сыну Глебу, припевая при старых годах любимую Шевченкову песню:
«Над морем Дунаем
Ветер явор качает...»
Александру Лазаревскому, который стал известным украинским историком, автором свыше четырехсот трудов, из истории Украины, одному из основателей и активному сотруднику журнала «Киевская старина», в год приезда Кобзаря до Петербурга минуло всего 24 года. Но не ввиду своих молодых лет, Александр не забывал свою далекую Украину, историей которой он заинтересовался еще парнем в адском Оренбурзи. И уже студентом он печатает в «Черниговских губернских ведомостях», составленный по собственной инициативе «Указатель источников для изучения Малороссийского края» первое исследование в этой отрасли, что было одобрительно встречено историком О. Бодянским. И видимо потому, Т. Шевченко, в феврале 1860 года, подарил Александру «Кобзар» с посвящением:
«Чистому сердцем хорошему казаку Александру Лазаревск. Кобзарь Тарас. 6 февраля в 1860 г.».
Знакомство с Тарасом Григорьевичем оставило глубокий след в сердце молодого ученого, о чем он писал:
«Много времени прошло со времени этих ежедневных встреч с поэтом, но в меня и к сим пор сохранилась ясная память о тогдашнем благодушии Тараса Григорьевича, о его живости, его любвеобилии... Как-то легко и светло было впечатление вот общения с этим человеком».
После десятилетней ссылки и возвращения к Петербурга, Шевченко долго заботится о выдаче разрешения на посещение родной, милой его сердцу Украины, мечтая встретиться там с близкими и родными людьми.
Еще в «Дневнике» от 14 июля он пишет:
«О моя бедная, моя прекрасная, моя милая семья! Скоро я ли вздохну твоим привлекательным, сладким воздухом?»
Своими намерениями он делится со своими друзьями: Лазаревскими, Максимовичами, желая зустринутися с ними на Украине.
В письме от 22 ноября 1858 года к М. Максимович поэт пишет:
«На то лето, как Бог поможет, я буду в Киеве, на Михайловий горе...».
И вот только 23 мая 1859 года Кобзарю было наконец выдано такое разрешение. В нем отмечалось, что художнику Шевченко позволяется поехать на Украину «сроком на пять месяцев для поправки здоровья и рисования этюдов из натуры».
В конце мая Шевченко, по пути на Украину, заехал к Орлу, где жил на то время Федор Лазаревский, работая управителем Орловской конторы удела.
Федор Матвей в воспоминаниях пишет:
«...в 1859 году я был назначен управителем Орловской конторы удела. Шевченко, прощаясь со мной, сказал: «Любите крестьян». Двадцать три года я занимал должность управителя конторы удела и в ушах моих при будь какому делу с крестьянами всегда звучали эти знаменательные два слова; при наделе их землей (я составил около двухсот уставных грамот...). Я надеюсь, успешно выполнил завещание народолюбца Тараса».
О посещениях Шевченко Федор пишет своей мамочке в письме от С июня:
«...после отьезда Вани (Ивана Лазаревского - О. Л.) ко мнет заезжал Шевченко с Хрущовим из Лебедина, знакомым Марии Тимофеевны Нероды. В конце августа Шевченко обещал заехать к Вам. По словам Шевченко Мышь (Михаил Лазаревский - О. Л.) будет у Вас в конце этого месяца. О Василии (Василий Лазаревский - О. Л.) ничего не сказал».
Находясь на Украине Тарас. Григорьевич хотел лично выразить свою почтительную благодарность «Божественной старушке» О. О. Лазаревский.
В письме к Марко Вовчек, была сопроводительная записка к М.Лазаревского, в которой он поощрял последнего приехать к Гирявки для дружественной встречи. Однако эта встреча не состоялась. Михаила Матвея задержали в Петербурге служебные дела, а Шевченко через 5 дней после написания вышеупомянутого письма был арестован. Поводом до ареста были откровенные, страстные выступления Кобзаря против религии и церкви. Держали арестованного сначала в местечке Мошнах, потом в Черкассах и в Киеве, где он был освобожден на поруку Ю. Ботвиновского с приказом оставить Украину.
В Киеве с 31 июля по 7 августа Шевченко проживал в доме священника Ефима Ботвиновского. Дом этот стоял на Георгиевском переулке № 11, второй от Стрелецкой улицы. Был он двухэтажным, на четыре помещения. На втором этаже в первой комнате от входа и жил Шевченко. Об этом Глебу Лазаревскому, сыну О. М. Лазаревского, лично рассказал сын Ю. Ботвиновского, Николай. Во времена немецкого нашествия этот дом был разрушен.
От Ботвиновского поэт переехал жить к академическому товарищу Ивану Гудовского, фотографу, который жил на углу Малой Житомирской и Думской площади.
Известно, что бывал Тарас Григорьевич на Стрелецкой улице в доме, который принадлежал столоначальнику Киевской консистории Данилови Поставскому. О знакомстве поэта из Поставским вспоминает П. Лебединцев, а о завитання Шевченко в это помещение, Глеб Лазаревский лично слышал от сына Даниила - Аристарха Поставского (члена Киевского окружного суда в начале XX ст.), к которому и перешла эта усадьба после отца. Помещение Поставских было на втором этаже.
Бывал Тарас Григорьевич и на подоле, в старом центре города. Останавливался и удивлялся творением сердца и ума Ивана Григорьевича Григорович-барского. Павильон-ротонда над колодцем-фонтаном на Контрактовой площади перед домом магистрата была построена в 1748-49 гг. Конструктивно, идея ротонды - это четыре пилони, которые держат полусферическое перекрытие - купол. Пилони с фасадной стороны были украшены двойными колоннами с коринскими капителями. Купол, замечательно найденный в силуэте, венчало мулянжеве с позолотой полускульптурное изображение апостола Андрея, которое впоследствии было заменено копией из бетона. Позже, в 80-х годах, на четырех фронтонах, по висях колонн, преподаватель математики и физики знаменитой Киевской Академии француз Брулен поставил солнечные часы. В середине ротонды стояла статуя ангела, который держал в руках кружечки, из которой вода сбегала в бассейн, а оттуда растекалась по деревянным рурах в разные концы подола. В начале XIX века вместо ангела была поставлена скульптура Самсона, который разрывает львиную пасть. «Самсон» или «Лев», зажил себе большой популярности среди киевлян и приезжих, потому что говорили, что кто выпьет воды из этого фонтана - тот навсегда останется жить в Киеве. Разрушенная при бурных годах лихолетия эта павильон-ротонда была отстроена в 1992 г.
Бывал поэт и в доме на углу улицы Ярининской и Михайловского переулку, который принадлежал учителю Ивану Юскевич-красковскому. Об этом вспоминает М.Чалий. Глеб Лазаревский слышал об этом лично от сына Юскевич-красковского, Павла, который был учителем Глеба в 4-й гимназии.
Это были последние посещения Тарасом Григорьевичем Киева.
И вот опять утомляющий путь за определенным маршрутом, без задержек в дороге. А впрочем поэт и не собирался быть тщательным относительно суровых приказов генерал-губернатора.
Находясь уже в дороге, Шевченко пишет письма своему брату Варфоломию, что 14 августа он выехал из Киева, а 20 отправляется с Прилук к Конотопу.
...21 августа поэт был у Качанивци, в имении Тарновских.
В своих воспоминаниях мой дед, Глеб Александрович, пишет так:
«Герб города Тарнува (когда-то Тарнова) в Польше, вырезанный там на старинной камъяници, ратуши - это крест, а под крестом положенный на бок месяц со звездой, символ победы христианства над мусульманством. Оттуда происходит родом большой гетман литовский Ян Тарновский, которому и принадлежал этот герб. Великопанска прихоть, очень модная при тех временах, было вывести свой род из глубины возрастов, от Какая Тарновского. Она была и у хозяев имения, но в действительности предки Тарновских были преимущественно не очень зажиточными сотниками Прилуцкого полка».
Одному из Тарновских - Григорию Степановичу повезли, в результате удачного брака, в 30-х годах XIX века стать хозяином огромного имения (до 7 тысяч десятин на плодовитой Прилуччини), стать владельцем распрекрасной Качанивки.
Качанивка когда-то принадлежала генерал-фельдмаршалу П. О. Рум'янцеву-задунайському, и для него, президента Малорусской коллегии, одним из учеников знаменитого Джакомо Гваренги были построены величественные палаты, разведен рядом замечательный парк, который занимал около 600 десятин. Выдавая себя за мецената, Г.Тарновский получил себе за небольшое пожертвование, или проще говоря купил себе звание «почетного свободного общника Санкт-петербургской академии искусств». И хозяин радостно приглашал к себе представителей искусства. Гостевали здесь и композитор Глинка, который писал там оперу «Руслан и Людмила», и поэт Забила, и писатель, Гоголь и художник Штернберг. Бывал здесь и Тарас Шевченко. Заездили даже такие лица как поэт Жуковский и историограф Карамзин. Гостеприимный хозяин хорошо осознавал, что одна слава солнцу, а другая месяцу. Поэтому здороваясь с «каким-либо» Шевченко, можно с шуткой протянуть ему два пальца, зато подсаживать к карете Жуковского, лицо которая воспитывала цесаревича, Григорий Степанович не позволял никому. Такое гостеприимство требовала больших затрат, а хозяин не любил тратиться даром. Поэтому все эти расходы он переводил на своих многочисленных крепостных, эксплуатируя из них все к последней копейке. Эксплуатировал он и музыкантов-крепостных из собственного оркестра, и актеров-крепостных, из собственного театра, понятно и актрис-крепостных, вовлекая их в свой гарем.
Тарас Григорьевич писал:
«О, если бы я имел великое искусство писать, я написал бы огромную книгу о гнусностях, совершаемых в Качановке».
Наглая смерть Г. Тарновского сделала наследником его племянника Василия Васильевича Тарновского, которого Шевченко знал по посещениям на Потоке в 1845 году, к которому он заехал одолжить денег.
...Огромная двухэтажная камъяниця буквой «П» и так называемый «почетный» двор перед подъездом, куда подъехал извозчик. Налево и справа старинные пушки разных калибров. А наверху на высокой бане, приспущенный, как признак что хозяин в отсутствии, майорить флаг с вышеупомянутым гербом. Портал с колоннами на два этажа. Из подъезда чугунная лестница проводит ко второй лестнице, обтащенной красным сукном. Дома был только сын хозяина - студент, тоже Василий, который радостно и уважительно здоровался с Кобзарем. После прогулки по парку, пройдя к залу, где был сервирован ужин, Тарас Григорьевич пожелал написать что-то на упоминание в альбоме, о своем посещении Качанивки. Альбом сразу же появился. И Шевченко записал к нему с посвящением Надежде Васильевне Тарновский, сестре В. Тарновского (старшего) две строки:
«И тропинка где ты ходила
Колючим терном поросла».
Качанивска легенда повествовала, что действительно - тропинка, знакомая Шевченкови еще во времена его пребывания в Качанивци в 40-х годах, не существовала уже в 1858 рапе. Известно было даже место этой тропинки, которая якобы шла от правого крыла палат к одной из беседок парка.
Следующего утра, как пишет в воспоминаниях В. Тарновский (младший), Тарас Григорьевич подарил ему несколько офортов и того же утра выехал из Качанивки.
То есть двинулся в Гирявку 22 августа. Поэтому ошибочно трактуется тот факт, что Шевченко находился в Гирявци 21-25 августа. Поэт находился в усадьбе Лазаревских с 22 по 25 августа.
...Солнце уже стояло низенький, разбрасывая длинные тени по усадьбе Лазаревских. Под рощей, обволакивая местность пылью возвращался домой табун. На двор въехала телега, из которой около крыльца, крытого черепицей, соскочил человек в запорошенном пылью парусиновому кобеляку, держа в руке соломенной шляпы.
Услышав шум тарантасу, который подъезжал, из дома вышел младший из братьев Лазаревских - Иван, который в это время был на летних вакациях дома. На минуту, смутившись, он сразу же ринулся навстречу приезжему. Тарас Григорьевич радостно приветствовал юнца. Пригибаясь, чтобы не зацепиться о низенькую притолоку Шевченко зашел в сенце, а затем и в комнату. Высокие узкие зеркала с какими-то крышами наверху, пузатеньки небольшие шкафики на высоких ножках, старые портреты и картины, на которых почти ничего нельзя разобрать, так они потемнели, мусянжовий часы с музыкой под стеклянной крышкой, в старинном диване с высокой спинкой сидит и - для которой поэт нашел в своем образном языке выражение «божественная старушка». Приезжий отрекомендовался: «художник Шевченко». Поцеловав с уважением, как это делают любящие сыновья, руку Опанасии Алексеевны и став на колени для благословения Тарас Григорьевич взволнованно замолчал. Благословив его и коснувшись устами к большому морщинистому лбу Кобзаря, старушка пригласила его встать, расспрашивая о путешествии к Гирявки. Немного позже за ужином на садовом крыльце, Шевченко уже успел очаровать Опанасию Алексеевну своими интересными рассказами и своим поведением. Ночью приехал из Орла и Федор Лазаревский. Со слов моего деда, Глеба Александровича, живые свидетели этого гостевания, дворовые Афанасии Алексеевны: служанка Хима Ивановна Бабья и кучер Яким Степанович Ложка свидетельствовали, что Шевченко хотя и был опечален в результате неприятностей, которых он испытал на Родине в этот период, но в разговорах был веселым, говорливым, шутливым и в то же время очень вежливым человеком. Он просил разрешения, постелить ему в садике, куда намощено было душистой отавы. Легко ему «дышать» было здесь у Гирявци. И названы братья и старушка Лазаревска все они старались сделать все для его покоя, оторвать его от тяжелых беспокойных дум, от суровой современности. На завтрак Тарас Григорьевич, просил себе кислого молока, за обедом и ужином с большим аппетитом ел все кушанья.
Под вечер садился он на крыльце амбара, опершись спиной к Федору и вместе пели песен. Федор Матвей свидетельствовал в последние годы своей жизни, что лучше всего у Шевченко выходила его любимая песня:
«Забелели снега, заболило тело
Еще и головонька.
Никто не заплачет по белому телу
По бурлацкому».
Слушая эту песню, нельзя было, говорил он, удержаться от слез.
А Хима Ивановна Бабкина, со слов которой рассказывала Екатерина - дочь Александра Матвея, говорила, что было такое, когда все плакали, плакала старая госпожа, плакали Федор и Иван, плакала вся дворня. Плакал, будто и сам Шевченко.
«Плакала и я» - добавляла Хима Ивановна. И будто оживлялись ее старушки, уже выцвелые глаза на морщинистом, как печеное яблочко лице, глаза, которые когда-то видели перед собой живого Шевченко.
Поэзия Тараса Григорьевича была и является глубоко народной. Своей сутью, обидами и фразеологией, она органично выросла из народного и песенного творчества. Шевченко знал и любил народную песню не только в ее текстовой части, владея прекрасным голосом (баритоном), он и сам любил петь и слушать этих песен.
Украинская народная песня существовала для него животворным источником из которого он черпал силу для своей поэзии.
Здесь в Гиривци он собирает старинный и современный фольклор, который был для него одним из средств познать народную жизнь. На второй странице листа, на котором Шевченко переписал стихотворение «Ой на горе ромен цветет», содержатся автографы двух народных песен. Под текстом этого стихотворения стоит дата «1859, 23 августа, Гиривка».
Одна из песен имеет грустный характер, она рассказывает о тяжелой судьбе сиротикрипачки, которую и дальше в жизни не может ожидать счастье и радость:
«...не из всякой ясенини
Острое гиллячко будет
Не из всякой сиротини
Господаронька будет».
Вторая песня шутливо сатирическая.
Она характеризует непочтенное отношение народа к церковникам:
«...ходить себе по церковци
Книжечку читает
Но сам себе удивляется
Что людей нет».
С большим наслаждением отдыхает Тарас Григорьевич в почти столетнем гирявскому парке. Там за мельницей стояла большая ива под которой любил работать Кобзарь.
Днем ходил Тарас Григорьевич к селу, разговаривал с крестьянами, заходил в усадьбу Марии Николаевны Латинской, двоюродной сестры Опанасии Алексеевны. За воспоминаниями Бориса, старшего сына О. М. Лазаревского, в этой усадьбе и через 50 лет помнили его ласковое отношение к детям. Рассказывали, что одному из дядь Бориса, Андрею Федоровичу Лащинскому, тогда еще малышу, Тарас Григорьевич, положив на голову руку, молвил: «Хотя бы ты, дитинко, беду не знало...»
Здесь он отдыхал на диване, который во времена Советской власти был передан к краеведческому музею Конотопа. На этом диване рукой Александра Матвея написано: «Здесь отдыхал Тарас Григорьевич Шевченко».
На высоком тополе в садике Лазаревских, поэт вырезал свою мо-нограму «Т», следующего лета на втором тополе, рядом вырезал букву «М» Михаил Лазаревский.
Приглашали к себе Шевченко и богатее Кандиби из Куриловки, но он отказался.
Тогда же, как повествовал Яким Степанович Ложка, он возил его к пасечнику Степану Великдана - преемнику известного украинского бджоляра, воспитаннику Киевской духовной академии, изобретателя рамочного улья Петра Ивановича, Прокопиевича. Как известно Петр Прокопиевич купил около села Пальчики пустая болотная почва, около верховья реки Дочи. Уважаемый в народе он прозывался «прозорливым». На этом болотистом пустыре со времен его приобретения сохранились аллеи, ровно посаженых сосен, о которых Прокопиевич, как человек что была знатоком казацкой древности, повествовала, что это был когда-то сад генерального писаря за (времен Мазепы) Филиппа Орлика.
Видел по-видимому Тарас Григорьевич на пасеке и каплицу известного церковного деятеля в свое время Дмитрия Ростовского, которую Прокопиевич за большие деньги приобрел в Крупецкого монастыря.
Смотрел и удивлялся игрой судьбы, как приобретение людей разной направленности, сошлись здесь, в уют сосен Филиппа Орлика, который обвивал каплицу религиозных творений церковного деятеля.
К сожалению сведений о пребывании Кобзаря на пасеке нет. Самого Великдана дома не было. Но в кабинете Александра Матвея Лазаревского, как вспоминает его сын Глеб Лазаревский, над дверями, висела картина рисованная маслом в форме треугольника - «Пасишник рыжий Панько» в белой рубашке, синих шароварах, лысый, немного похожий лицом на самого Шевченко. Он выкуривает пчел из деревянных ульев, с надписью на каждом из них «Гребенка», «Основъяненко» и другие. Узнать чьей работы эта картина - это дело специалистов, но Александр Матвей человек очень осторожен в своих утверждениях, рассказывал, что эту картину будто нарисовал Тарас Григорьевич, находясь на пасеке Великдана. Не дождавшись возвращения последнего, Шевченко предоставил картине треугольной формы, чтобы вместить ее над дверями куреня на пасеке Великдана. Надпись такого содержания О. М. Лазаревский сделала на обороте картины, на рамке. Эта картина долгое время хранилась в семье Лазаревских, как вспоминает Александр Глебович, внук О. М. Лазаревского. Следы этой картины потерялись в 30-х годах. И только несколько лет тому назад я увидел ее в запасниках музея Т. Г. Шевченко в Киеве.
В Гиривци поэт ходил в украинской рубашке, но пошитой не так, как на Конотопщини и потому на крой этой рубашки Федор Лазаревский обратил внимание. Так в письме от 14 октября 1860 года к мамочке он просил пошить ему рубашку «такую как у Шевченко».
Желая сделать приятное своему ближайшему другу Тарас Григорьевич предложил нарисовать портрет О. О. Лазаревской и отвезти его Михайлови Лазаревскому. Понятной была материнская радость по этому случаю.
Об этом портрете всем известно. Но нигде я не встречал, кроме разведки с подписью О. 3., которая была напечатана в одной из украинских газет в 1942 году на оккупированной фашистами территории, рассказ о еще одной маляревску труд Тараса Григорьевича в Гирявци.
«... никто не вспоминает о написанном маслом большом образе святой Афанасии (так у автора - О. Л.), в котором Шевченко якобы постарался отбить и черты того лица, для которой он нарисовал картину. Когда сравнивать картины с размерами известных рисунков Шевченко, это было один из наибольших его полотен. Картина была весьма интересна из-за того, что была написана на рембрандтивский манер и в рембрандтивских же тонах зобразувала празднику Афанасию с прилагаемой к сердцу рукой и молитвенный подведенным к горе глазами. Искусно владея искусством светотени и экспрессии Шевченко оставил в Гирявци выдающееся произведение. После революции 1917 года судьба картины сделалась неизвестной. Оригинал исчез, но все же випа-дково осталась копия из него.
... Он написал из той картины в 90-х годах прошлого (XIX ст. - О. Л.) века копию, сделанную по его словам, так удачно, что бувший владелец картины известен украинский историк О. М. Лазаревский с большим трудом распознал оригинал от копии, когда они были поставлены рядом...».
По-видимому, этот О. Из. был искусствоведом или маляром, потому что очень хорошо понимается в малярных.
Вот вам еще одна загадка.
В Гирявци, в церкви, около которой в 1867 году на кладбище был похоронен Михаил Матвей, за воспоминаниями Бориса Лазаревского, сына О. М. Лазаревского, была икона, на которой были нарисованы св. Михаил и св. Тарасий. Кто ее нарисовал? Как стало известно - это работа художника Г. Честахивского, который вместе с О. Лазаревским привез гроб Кобзаря в Украину, а также гроб, Михаила Мат-вийовича в 1867 г. Но репродукции из этой иконы да и саму икону, после 1918 года, никто из нашей семьи не видел. И только в 2004 г. она была найдена. ее оригинал хранится в Одессе, а копия - в Национальном музее Тараса Шевченко в м. Киеве.
В садике, перед домом, поэт посадил куст крещатого барвинка. Этот куст долго хранился, по-видимому где-то лет 30. Рос он большим кругом и все из нашей семьи звали его «Шевченкив барвинок» (так вспоминал мой дед).
25 августа сердечно попрощавшись с «божественной старушкой» - Шевченко вместе с Федором и Иваном Лазаревскими отправился в дорогу. Вот на пути знакомые с детства братьям огромные катерински ивы. И ближайшее село, Подлипнет. Налево сельское кладбище. Тарас Григорьевич, обращаясь к Лазаревских, говорит:
«Эге так у вас здесь сами казаки похоронены, вон там сколько на крестах пропорция?»
И в самом деле, на многих обычных деревянных крестах, на могилах были привязаны маленькие флажки из белого полотна - признак, что под таким крестом похоронен человек казацкого рода.
Но вот уже и Луганская дамба. И вот здесь на дамбе случилось с путниками небольшое приключение. Об этом рассказывал в начале двадцатых годов - свидетель ее, восьмидесятилетний Трохим Семенович Лапа, который был рьяным рыбалкой и жил здесь в Конотопе на Загребет л ли, вблизи пруда.
«Свыше шестидесяти лет минуло с того времени, как это случилось, - говорил Трохим Семенович. - Я тогда еще только начал парубкувати. Уже погасало лето. На огороде красными красками изобиловала калина, а верхушки берез торкнула первая позолота осени. Было тепло и пахло медом, садовиной и новым, хлебом, что молотили по дворам. Хотели мы с отцом в тот день домолотить свои житни копъяки, что заработали всей семьей у помещика Мовчана. Ночью прошел дождь, точек был влажен. Отец послал меня на стал вытрусить мереже. Стал тогда был полноводен, широк, заросший густым камышом и кустами чернолозу, в которых гулял ласковый ветерок. Над берегами ветвистые ивы, которые радушно шумели и склонялись к воде. Поэтому, только я сел в лодку и стал отчаливать от берега, аж вижу по Путивльскому пути мчит пароконный тарантас с тремя господами и извозчиком на козлах. Я и думаю себе, проскочат ли эти люди большую лужу, которая чернела перед дамбой? Как только тарантас доехал к середине лужи - так и погряз. И колес не стало видно. Господа начали звать на помощь людей, которые стояли за мельницей на дамбе. Два господина стоят, беспомощно разводят руками, друг на друга похожие, видно брать, а крепкий мужчина в соломенной шляпе и с обвислыми казацким» усами что-то беспокоится с извозчиком около тарантаса. И вытянули таки его.
...Господа помыли уже в пруде руки. Я стоял и прислушивался к их разговору. Аж слышу, один из старших господ, показывая рукой на пруд, обращается к тому крепкому с козацкуватими усами и говорит ему:
«Вы, Тарасе Григорьевичу, по-видимому, не забыли «ведьму Конотопа», о которой писал Григорий Федорович Цветок?..»
- Читал, читал эту повесть.. Даже Цветок мне ее подарил, - ответил Тарас Григорьевич.
Когда люди услышали имя «Тарас Григорьевич», сразу между собой пересмотрелись и тихо что-то зашумели, а один из них шепотом и говорит: «Но это же Тарас Шевченко, что Кобзаря написал».
Все радостно заволновались, начали снимать из председателей шляпы, картузы, приблизились к Шевченко и стали громко и пылко приветствовать его. А он подошел к группе, стал искренне здороваться и всем руку подал и все благодарил за помощь, и шутя сказал, что, говаривал вместе и отца более легко бить. А господину потому и говорит:
«Как бы хорошо было, Федоре Матвею, когда бы в этом прудовые и потопить всех колдунов Конотопа, которые правят этим повитовим городом и не заботятся о благоустройстве дорог...»
Все засмеялись. А мне Тарас Григорьевич сказал:
«Ну, теперь, хлопче, плыви трясет мереже, а то щука карася поест», и дал мне горсть тыквенных семян.
Взволнованные люди стояли на дамбе и от души желали Кобзарю счастливого пути, долгих лет жизни и счастья. Да еще просили опять приехать на Конотопщину.
А тыквенные семена, что дал Тарас, я не полузав, а отдал матери. Она его перебрала. Суше завязала в красный узелок, и оно долго у нас хранилось на покути за обидами, а затем за портретом Шевченко, которого мы впоследствии купили. Часть сиришого семян иметь спрятала где-то в амбаре, а весной посадила его на огороде, и оно хорошо взошло и долго у нас родили из Тарасового семян большие сладкие тыквы».
* * *
Вот уже появилось, все в пыли, повитове город Конотоп со своими неизменными шлагбаумами при въезде и выезде. Серебряно голубая лента Сейма посреди зеленых еще лукив.
После Конотопу, когда солнце уже свернуло с полудня, поэт с братьями Лазаревскими остановились на отдых на хуторе около села Гути у старого знакомого Лазаревских - сословного Платона Григорьевича Колодчевского. Из рода в род передаются переводы и легенды о пребывании Шевченко в этих местах. Пересказывают, что будто здесь он познакомился с Михаилом Драгомировим, будущим военным и государственным деятелем (Иван Иванович Драгомиров - отец Михаила был крестным отцом Александра Лазаревского).
Деть, как и взрослые дружили между собой. В письме от 10.01.1855 года до Я. Лазаревского, Сашко пишет, что он просит поцеловать за него Мышка Драгомирова.
Об одной из этих легенд пересказывают так.
В тот день Платон Григорьевич по делам службы из Гут не выезжал, а был дома и вместе со своим близким соседом, молодым офицером Михаилом Драгомировим, который пожаловал к нему утром сидел на скамье под амбаром и готовил свое охотничье снаряжение и обдумывал, как лучше сделать на следующий день в Колисвенному лесу осаду на волков.
В доме Колодчевских брязкотили посудой, готовились к обеду. Где-то недалеко, в дубняке, дзинькнул колокольчик, а через несколько минут до двора подъехал на взмыленных конях пароконный тарантас с тремя пассажирами и извозчиком. Один из пассажиров - Федор Матвей Лазаревский, что издали увидев во дворе Колодчевского, шутливым тоном звал:
«Гей гутяни-лисняни, отворяйте ворота - едут гиряни-козаки».
- Весьма просим и очень совету, что не забываете нас, - радушно и
почтенно ответил Платон Григорьевич и поспешил отворить гостям
ворота.
- Простите непрошеным гостям, но думаем у вас покормить
коней и отдохнуть, - а то в Конотопе едва выбрались из грязи да еще и
дорога после дождя тяжелая.
- Теперь прошу знакомиться: это лучший друг нашего семейства – Тарас Григорьевич Шевченко, - который гостевал у нас в Гирявци, а то
пер вместе с нами вернется к Петербурга, а я к Орлу.
Гости длинный отдыхали в саду, под старой ветвистой грушей, верхушки которой уже коснулся первый осенний багрянец. Здесь был поставлен стол. Гостеприимные хозяева щедро угощали гостей: и водкой-зубровкой, и жареными грибами, с гречневыми блинами, и медом, и поспилой садовиной. Тарас Григорьевич интересовался прошлым села, расспрашивал о выдающихся событиях этого края. Он с интересом слушал интересные рассказы Федора Лазаревского, который много знал об этих местах, Платоне Григорьевича, и молодого Драгомирова. Тарасу рассказывали о русском после Унковского, которого первым на украинской земле гостеприимно встретило и приветствовало весь порубежный сотенный город Конотоп, когда тот ехал с царской грамотой в Чигирин по приглашению Богдана Хмельницкого, и о Максиме Парпуру, который своим средством выдал в Петербурге знаменитую поэму Котляревского «Энеиду». Но как ни утешали своими рассказами Колодчевский и его друзья, на лице Тараса Григорьевича все время лежал отпечаток печали и притеснения. Он никак не мог забыть только что пережитые им неприятностей, которых нанесли ему царская власть.
Как вспоминает Федор Матвей:
«Платон весьма много тешил Тараса своими рассказами».
* * *
Еще один раз пересеклись в жизни имена Шевченко и Драгомирова. ...Приближались февральские шевченковские дни 1896 года. Царское правительство сурово запрещало любое чествование памяти Т. Г. Шевченко. Киевским генерал-губернатором в то время был Михаил Иванович Драгомиров, сын Конотопа панка, что в свое время прославился как герой дунайской переправы и обороны Шипки во время освобождения Болгарии от турецкой неволи. Он был крещенным братом, как вспоминалось раньше, известного историка Украины Александра Матвея Лазаревского, который тогда жил в Киеве.
Александр Лазаревский и Михаил Драгомиров учились вместе в повитовий школе Конотопа. Потом родители отправили их к Петербурга для дальнейшего образования. Лазаревский должен был идти по военной тропинке, а Драгомиров - правительственной, но все вышло наоборот и кажется государство в этом ничего не потеряла. Было известно и о том, что Драгомиров, еще молодым офицером встречался с Шевченко в Гутах. По преданию современников, Драгомиров благосклонно относился к Кобзарю, часто о нем вспоминал и любил петь его песен. Почему же не выдумать у этого благоприятного случая, чтобы выхлопотать у властного губернатора разрешения для устраивания общественной панихиды по Т. Г. Шевченко?
За воспоминаниями Глеба, сына Александра Лазаревского, об организации публичной панихиды советовались в киевском помещении Василия Васильевича Тарновского. Там в кругу почитателей поэта было решено, что именно Александр Матвей, как крещенный брат, должен идти к генерал-губернатору просить разрешения...
...Долго ходил Драгомиров по своему огромному кабинету, чешет затылок и нервно кусая свои седые усы.
- Вот и нанес ты мне хлопотам, - говорил Драгомиров своему крещенному брату.
- Как же нам сделать так, чтобы и царя не розгнивати и Кобзаря
миновать - спрашивал в Лазаревского Михаил Иванович.
Наконец после длинных размышлений, губернатор выдал разрешение, но предупредил, чтобы о панихиде не объявляли в газетах.
В те времена это событие было чрезвычайным.
Так после длинного перерыва, в Киеве в Георгиевской церкви от имени редакции журнала «Киевская старина» была отправлена первая гражданская панихида по Шевченко со дня его смерти. Это состоялось 26 февраля (за ст. ст.) 1896 года по случаю 35-риччя со дня его смерти.
* * *
Обед закончился. Гости поднялись из-за стола, благодарно попрощались и опять двинулись в дорогу. Путь лежал к Кролевця, к сестре Лазаревских - Глафире Огиевской, где они имели цель заночевать.
Народные легенды и переводы сопровождают Кобзаря и дальше.
В народе вспоминают так.
Когда минули Гути и въехали в сосновый бор, пришлось всем восставать через тяжелую песчаную дорогу. Тарас Григорьевич некоторое время шел сбоку тарантаса, рядом извозчика Якима Ложки, молчаливым и в глубокой замысле, держа в руках соломенной шляпы, потом начал петь свою любимую печальную песню:
Ой, пойду я оврагом, оврагом –
долиной...
В это время из зеленого бора вышла красивая, кареглазая, девушка с двумя смоляными косами, задернутая розового платком, с полной корзиной грибов. Заслышав трогательную песню, она, словно очарованная, остановилась круг молодого дубка, который стоял у дороги в окружении молодых берез и елок.
- По-видимому, Лазаревски, - промелькнуло мысленно.
Вот впереди, тропинкой, идут Федор и Иван Матвийовичи, их извозчик Которым идет поруч тарантаса, с вожжами и кнутом в руках, рядом его тот, кто пел эту трогательную песню. Кто он? Оксана быстро поставила наземь свою корзину и побежала навстречу, громко приветствуя путников.
- Ану, показывай свои боровики, - обратился к Оксане незнакомый, с мягкой улыбкой, - потому что я на своем возрасте еще никаких грибов,
кроме опенков, не видел...
Все стояли и миловались товстоногими боровиками.
- Вот так грибы. Вот так чернобривка, - восторженно говорил не
знакомец.
- Это Оксана, наймитка Платона Григорьевича, сирота, - поведал
Федор Матвей.
- Видите, я распевал из леса ягоду своего поля, - шутя сказал
Тарас Григорьевич.
Шевченко еще ближе подошел к Оксане, искренне с ней поздоровался, руку подал, а затем сказал, что ему очень приятно встретить в этом живописном уголке такую лесную красавицу. И рассказал ей о подруге детских лет Оксане Коваленко в его родной Кириливци.
- Так это вы тот Тарас Шевченко, что «Кобзаря» составили? - взволнованно спросила Оксана.
- Но я же его слово в слово выучила. Втихаря у своего господина брала и крадучись читала. Сколько мы с девушками выплакали слез за «Екатерину».
Оксана быстро нарвала букет лесных цветов и поднесла Тарасу и пожелала ему и всем счастливого пути. А затем подошла к тарантасу и высыпала у него все орехи, чтобы лузгали в дороге, да еще и положила молодых грибов и посоветовала сделать из них в Кролевци ужин».
Быстро бегут кони. Дзеленчить колокольчик под дугой. А после Порони уже кончается плодородная черноземная Конотопщина. И появляется старый приятель, синеводий, среди зеленых лукив Сейм под голубым небом со спокойными белыми тучками. Вот уже проехали Любитнив и развесистое село Спасское, что расположенные на песках Кролевеччини. Близко уже и Кролевець. Извозчик в чумарци, подпоясанный кожным поясом, в высокой мерлушковой шапке, по-розбийницки стрельнул бато-гом. Хорошие кони подхватили, бросая грудками землю после дождя. Собаки, гавкая, ринулись вдогонку. Остро и терпко запахло коноплею из крестьянских огородов, и сразу потеплело, когда отбыли из тракта, оказались в поле, еще не остывшем от солнечного луча. Неестественно большой, красный месяц выходил из-за леса. Приехали...
Вот и нарядный дом на восточной околице Кролевця. Навстречу вышла родная сестра братьев Лазаревских - Глафира Огиевска. Еще какой-то час и Шевченко забыл о клопоти, почувствовал себя своим человеком в этой семье. А что уже Глафира, то постоянным вниманием и лаской напомнила поэту родных сестер. Жалко только, что именно в те дни в служебных делах находился в Глухови ее муж - Дмитрий Петрович Огиевский. Но друзья решили навестить его по пути.
После красивого ужина в честь дорогих гостей были длинными, вплоть до позднего вечера разговора. При этом Тарас Григорьевич почти не спускал из рук трехлетнюю Аленку - дочку Глафиры. Как очень любящий отец, он забавлялся с ней, тихо пел ей детских народных песен.
Утром, едва лишь погасла последняя заря. Шевченко первым вышел на крыльцо. Прислушивался. Где-то неподалеку что-то ритмично бухало. То сосед Глафиры, один из известных мастеров-ткачей Демид Кошук уже работал за станком.
Как повествует народный перевод, который бытует среди людей старшего поколения до этих дней, Тарас Григорьевич пошел к ткачу, познакомился с ним и заказал ему свадебные полотенца.
Это была последняя ночь для Большого Кобзаря на Украине. О 11-у часу он вместе с Лазаревскими выехал почтовыми конями из Кролевця и уже следующую ночь ночевали в Севску. Своих коней Федор и Иван отослали домой с Якимом Ложкой.
Кролевецкий городничий Стражевский рапортовал в Чернигов:
«... Вашему превосходительству имею честь донести, что сего 16 августа проследовал через огород Кролевец обратно в Санкт-Петербург академик Тарас Шевченко... В городе Кролевце ночевал и, пробыв всего 11 часов получил по отзыву моему из кролевецкого уездного казначейства подорожную вот г. Севска к Кром, уехал по тракту на Москву».
Как уже говорилось, посещения Кролевця, гостеприимство Глафиры Огиевской и очень теплая атмосфера, оставила в Тарасовий памяти наилучшие воспоминания... Поэтому не случайно, что когда в следующий раз в 1860 году Иван Лазаревский ехал на Родину, Шевченко передал его сестре «Кобзарь», который только вышел печатью.
Языков драгоценное сокровище держала она этот подарок с лаконичной надписью: «Глафире Матвею Огиевский на память Т. Шевченко».
Как писал Владимир Лифар в краеведческо-публицистической статьи «Отстоим дом Огиевских после смерти Г. М. Огиевской «книга с дарственной надписью поэта попала в руки дочери Опанасии (названной в честь бабушки Опанасии Алексеевны Лазаревской - О. Л.) Дмитриевны Огиевской - впоследствии начальници Кролевецкой женской гимназии. Своей семьи она не имела. Умерла в 1942 году в оккупированном фашистами Кролевци. Потом «Кобзарь» попал к ее племяннице Татьяны Ланчевской (Ленчевской - О. Л), а впоследствии к сыну последней Юрия Сергеевича Ленчевского в Москву, где он жил.
Дальше следы теряются.
На этом можно было бы и закончить историю о затерянном экземпляре «Кобзаря», но...
Как-то в начале 2000-х годов был я на Монашеской горе в Каневе. Встретили меня там почтенно. Рассказали, показали новые стенды, экспозиции. ..
Подарили, кажется, последнее число «Монашеской горы». Впоследствии читаю: «... Могилу Тараса Шевченко и музей в Каневе посещает представитель рода Лазаревских по линии Глафиры Огиевской - Юрий Сергеевич Ленчевский из Москвы, публикует об этом очерки в русских и украинских журналах». Взял адрес, написал письмо, получил ответ, приехал в Москву и встретился с «новым родственником». Он рассказал мне о членах семьи Огиевских, начиная с Глафиры. Да, Владимир Огиевски - сын В. Д. Огиевского и Г. М. Лазаревской имел дочь Тамара (не Татьяну, как в статье В. Лифаря - 0. Л.) мужчина которой отец Юрия Сергеевича - Сергей Васильевич Деленч-ленчевский (дворянское Деленч за советские времена из фамилии исчезло - О. Л.). «Кобзарь» перешел от одной из дочерей Глафиры - Опанасии, которая не имела детей, к Тамаре, а затем к Юрию Сергеевича. На мой вопрос, где в настоящий момент «Кобзарь» - Юрий Сергеевич ответил. «В сейфе, в банке. Все имеет свое время». Не понял я его.
Национальные реликвии должны быть в музеях для того, чтобы их видели люди. На последних два моих письма в Москву к Ю. Ленчевского никто не ответил. Звонить как-то не очень приятно. Не хочу слышать грустную весть, ведь ему свыше 75 лет.
Вот такая история из Тарасовим «Кобзарем»!
Бывая в Кролевци с моим товарищем - конотопчанином Владимиром Алексеевичем Борошневим, краеведом и маляром высокого сорта первого и второго, я, бывая в усадьбе Огиевских, глядя на этот нежилой (там жил на то время милиционер) умирающий дом, еще раз вспоминаю о большом роде Лазаревских, об их теплых отношениях с этим Большим Человеком.
едучи через Глухив, Лазаревски и Тарас Григорьевич заехали к Дмитрию Петровича Огиевского - мужчине Глафире, который там правил. Радостно здоровались родственники, знакомили родственника с Кобзарем.
Все дальше и дальше на север...
Уже биленьки домики изменились на желтые, а дальше и на темных, сосновых, рубленных. Плетеным плетням на смену пришли деревянные заборы, почти исчезли садики при домах.
Прощавай Украино!
Это путешествие поэта на Родину было последним.
Ночевали под Севском и утром 27 августа разъехались Федор и Тарас Григорьевич.
В письме от 4 сентября 1859 года к мамочке, он пишет:
«...в имении я спешил окончить дела, желая застать в Орле Тараса и Ваню, приехал сюда 2 сентября в ночь, но не застал уже их».
Выехав из Орла 30 августа в Москву, и пробыв там несколько дней, Шевченко утром, 7 сентября приехал к Петербурга.
Мнение Кобзаря поселиться на Вкраини на оставляла его, ни в течение десятилетней ссылки, ни во время временного пребывания Петербурге. Особенно в последнее время эта мысль все чаще и чаще преследовала его. Невзирая на гостеприимство столичных знакомых и приятелей, которые принимали его, как поэта и «пророка»,
он все же гнес от своей «скуки». Он хотел иметь свой дом, свою хозяйку, свою семью.
В письме к брату Варфоломия Тарас Григорьевич пишет:
«Слава мне не помога и мне кажется, как ни заведу свой кош, то она меня и во второй раз поведет Макару теленки пасти. Сяк ли или так, а где-нибудь нужно приклониться. В Петербурге я не всижу: он меня вдавит. Скука такова, что пусть Бог защищает всякого крещенного и некрещеного».
Работает Шевченко в это время над офортами. Один из них «Сама себе в своей усадьбе» с дарственной надписью он посылает 11 ноября Василию Лазаревскому.
В начале 1860 года вышел из печати изувеченный цензурой ^Кобзар» с портретом поэта, выполненным М. Микешиним, экземпляр которого 3 февраля с дарственной надписью было подарено Ф. Лазаревскому.
В это время Михаил Лазаревский уже живет на Василивскому острове, в доме Воронина на 5-й линии, напротив Академии искусств, где в то время был приписанный Тарас Григорьевич.
В январе 1860 года к Петербурга из Москвы вернулся Александр Лазаревский. Поселился он вместе с младшим братом Иваном у Михаила.
«...у это время мы снова начали ежедневно встречаться с Тарасом Григорьевичем за обедом у Михаила Матвея, в которого «столувались» Тарас Григорьевич, и я с младшим братом - студентом. Помню хорошо это время, как, бывало, мы с младшим братом, голодные, ожидали возвращения старшего брата из службы, чтобы садиться за стол... Именно в этот момент приходил на обед и Тарас Григорьевич...
...Возвращался из службы брат, сразу же вынималась из буфета водка, наливались две рюмки, одна для хозяина, а вторая для Тараса Григорьевича. Мы с братом «столувалися» без водки, что давало повод Тарасу Григорьевичу, выпивая рюмку, замечать: «Кто пьет, тот кривится, а кому не дают, тот смотрит», - при этом бросать лукавый взгляд на тех, кто смотрел... Иногда Тарас Григорьевич при этом сжалится на этих последних и, обращаясь к хозяину, скажет: «Слушай. Михаиле, пусть уже и ребята выпьют по рюмашке...»
За обедом обычно начинался разговор, в котором первое слово было за поэтом, он благодушно доводил, например, что Гумбольдт всего лишь придворный льстец и зря, мол, его так прославляют... Мы, «ребята», начинали спорить, а этого по-видимому, и хотелось Тарасу Григорьевичу. Беседа оживлялась: «ребята» повышали голос, а Тарас Григорьевич, подсмеиваясь, поощрял нас к спору.
Зачастую Тарас Григорьевич приходил на обед с листиком бумаги в руке; это были какие-либо новые его стихотворения, написанные на обороте пробного его же офорта. Вот этот листик он и отдавал за обычай одному из «ребят» для переписывания, оставляя им за труд свой автограф. Чаще всего Тарас Григорьевич отдавал при этом стихотворение для переписывания младшему из «ребят», потому, что ли он разбор-ливише писал, потому, что ли он был благодушниший - не знаю...
«...живой человеком, а не мертвым был Тарас Григорьевич Шевченко...» - так пишет в воспоминаниях Александр Лазаревский.
В этом же году будущий историк О.Лазаревский дарует Кобзарю свое первое научное произведение «Указатель источников для изучения Малороссийского края».
Все это время идет резвая переписка Тараса Григорьевича с двоюродным братом о покупке земли или усадьбы в Украине.
Л. Жемчужников вспоминает:
«... Не раз говорил он мне о своем желании поселиться на крутом берегу Днепра, чертил план задуманного им жилища и предлагал мне, купить участок земли рядом с ним».
Перебрав такие места для усадьбы, как Межиричи, Станки, Рудяки, Ржищив - Варфоломий Григорьевич остановился на поэтической местности около Канева.
13 марта Тарас Григорьевич дарует старшему из братьев Лазаревских - Василию офорт «Приятели» с надписью: «Василию Лазаревскому на память 13 марта в 1860 году Т.Шевченко».
Наезжает по делам к Петербурга из Орла и Федор Лазаревский. Брать радостно встречаются с Кобзарем на квартире Михаила, который на то время взял на себя кроме своих служебных, еще и денежные дела Шевченко.
30 мая Тарас Григорьевич делает надпись на едва лишь выполненном офорте «Вирсавия» и дарует его Федору Лазаревскому.
Желал поэт найти себе подругу в жизни. Но к сожалению ему не везли. Не находилось любимого человека, который бы смог понять его искреннее сердце, принять на себя часть его страданий и боли.
На тот раз, когда казалось уже все было домовлено о бракосочетании из Л. Полусмаковой, поэт обращается за благословением к своей названной мамочке - О. О. Лазаревской.
В письме от 11 сентября она пишет:
«Сердечно благодарю Вас, мой дорогой и добрейший сын, Тарас Григорьевич; за Ваше внимание ко мнет, не знаю, чем могла я заслужит его, но я горжусь им и высоко его ценю. Благословляю Вас чистым сердцем на предстоящую Вам новую жизнь. Желаю Вам насладиться в ней возможным на земле счастьем! Желаю Вам так искренно, так чистосердечно, как я желала бы его моему сыну. Молю Бога, чтобы вон когда-нибудь привел меня увидеть и обнять Вас с Вашей супругой в моем доме, где еще свежа память о Вашем посещении.
Усерднейшая Вам друг и маты.
А. Лазаревская».
Но и в этот раз ничего путевого из этого бракосочетания не вышло.
Обошла его судьба.
1 сентября на Академической выставке экспонировались 4 офорта и автопортрет художника. Совет Академии искусств, рассмотрев эти работы, 2 сентября вынес решение о присуждении Шевченкови звания академика по гравированию. Но диплом на звание академика получил уже не Тарас Григорьевич, а его душеприкажчик М. Лазаревский для передачи последнего родственникам покойника.
В этом же году в украинских кругах Петербурга родилась мысль об издании журнала «Основа». Редактором этого журнала стал хороший знакомый Шевченко - В. М. Билозерский.
Л. Жемчужников в своих воспоминаниях пишет:
«...по понедельниках мы встречались с Шевченко в В. М. Билозерского, на то время уже редактора журнала «Основам. В Билозерского собиралось очень многочисленное и весьма разнородное общество, которое объединял интерес к появлению нового журнала, его направления и силы. Из посетителей я могу назвать, - кроме Шевченко, Кулиша и Костомарова. - Кухаренко, Симонова, Чернишевского, Лазаревского (Михаила - прим. О. Л.), Тургенева, Тиблена, Анненкова, Кавелина но др. К тому же всегда бывало много молодежи...».
Бывали здесь по-видимому и другие брать Лазаревски - Александр и Иван.
Где-то с ноября Тарас Григорьевич начал зачастую болеть. Встретившись у Михаила Матвея с его приятелем врачом Баре, он пожаловался на боль в груди. Послушав его, врач посоветовал беречься.
Как и раньше денежные дела Кобзаря ведет Михаил Матвей.
Известно много писем и записок к М. Лазаревского с просьбой выдать ему разные суммы денег.
Именно в этом году, но неизвестно когда точно были подаренные «Кобзари», издания 1860 года Василию Лазаревскому и Глафире Огиевский, - сестре братьев Лазаревских.
Брать Лазаревски бывают у Тараса Григорьевича почти ежедневно, беспокоятся о его здоровье, рассказывают о новостях.
Январь и почти весь февраль 1861 года Шевченко не выходил из своего помещения, много времени, проводя из кровати, жалуясь на боль в груди. Младший из братьев Лазаревских - Иван, зачастую забегает к больному, повествуя об университетской жизни. Уже почти каждую ночь, начиная с начала февраля, Михаил Матвей оставляет с Кобзарем своего слугу гирявчанина Ивана Саенка.
В день рождения 25 февраля первым пришел поздравить, на правах наилучшего друга - Михаил. Позже были здесь также и другие приятели Тараса Григорьевича, среди них и брать Лазаревски; Василий, Александр и Иван. Шевченко жалуется на жгучую боль в груди, прося скорее позвати врача. Когда к поэту приехал приятель М. Лазаревского, врач, Баре; выслушав больного, он, выйдя во второе помещение сообщил собравшимся, что водянка перевернулась на легкие. Чтобы облегчить страдания больного, он положил мушку ему на грудь. Кобзарю стало немного лучше. Он разговаривает с Василием Матвеем о следующем путешествии на Украину, замечая, что родной воздух вылечит его. Пол в одиннадцать вечера последним его посетил Михаил Лазаревский. Оставляя на ночь Ивана Саенка, Михаил и не предусмотрел, что видит Кобзаря последний раз.
Около пятого часа утра попрохавши служника М. Лазаревского сделать ему чай, он взошел в мастерскую.
Александр Лазаревский пишет:
«... Взошел Тарас Григорьевич в мастерскую, упал охнул, и о под на шестую нашего дорого, родного поэта не стало...».
III
Жить и работать в Украине после смерти Кобзаря вернулся только один из братьев Лазаревских - Александр; в будущем судебный деятель и известный историк Левобережной Украины. Он и его сыновья писатели Борис и Глеб рассказывали на страницах своих трудов и воспоминаний о Тарасе Шевченко, о его связках с нашей семьей.
Когда я был в Париже в начале 2000-х годов, в библиотеке им. Симона Петлюри в журнале «Трезуб» за 1935 год, я нашел, по-видимому. неизвестен шевченковедам небольшой очерк Б. Лазаревского под названием «Пустяка о Шевченко» Хочу его здесь привести:
«Пустяки о Шевченко
Писавши вот титло сам с собой спорю и думаю: «нельзя назвать «пустяками» жадное слово о жизни или смерти такого огромного поэта и такого чрезвычайного украинца, которым был Танк Шевченко». О нем - все интересно.
Кажется, не году ли 1911 это было.
Во главе Академии Искусств в Петербурге тогда стоял Владимир Александрович Беклемишев: хороший человек, известный, хотя и не очень выдающийся скульптор, высокий, стройный, с длинными волосами, с карими глазами. Почти еженедельно я заходил в его помещение, которое содержалось в огромном доме Академии, на березе Невы.
Как-то зимой после завтрака, по-видимому, по поводу 50-й годовщины смерти Шевченко, спросил я ректора:
-а или остались в «циркуле», - то есть в особенном музее Академии какие-то рисунки Тараса Григорьевича?
- Конечно, только не много: две или три картинки маслом, последние
все у ваших земляков...
- А нельзя ли было бы на те рисунки посмотреть?
- Можно, хотя и в настоящий момент... Можу-вам показать и помещение, где
умер ваш Кобзарь - там теперь класа, а сегодня же труда нет. Мы
одели шубы и двором прошли к внутренним дверям в Академии. По широкой мраморной лестнице взошли на второй этаж, а дальше уже меньшей лестницей и на третьей... Потом коридором... Идя, разговаривали. Говорил Беклемишев:
- О судьбе Шевченко очень заботилась большая княгиня Елена
Павловна. Знала, что заработки этого «класснаго художника» не очень большие и заказала ему нарисовать собственного портрета. И ездил Тарас Григорьевич раз или дважды на неделю к Михайловскому
дворцу, ездил, одевая крохмалеву рубашку и фрак. Вы его не
представляете себе в таком наряде?
- Почему же нет. И у нашей семьи осталась такая его фотография, только что в сюртуци, а не во фраке... А сколько же заработал Шевченко за тот портрет?
- Не думаю, чтобы мало... По-видимому карбованцев с 500, а тогда это были большие деньги...
- А где же тот портрет?
- Не могу сам сказать, потому что не знаю... Знаю, что Ерюлов, Карло ли Большой, как именовал его Шевченко, еще за десять лет до ссылки Шевченко, а может и больше, нарисовал портрет Жуковского и продал его, тоже за большие деньги, и пошли те деньги на выкуп Шевченко от его помещика Енгельгардта...
Все это я пишу не по исторических справках, а преднамеренно фиксируя слова Беклемишева; а вообще было такое чувство, что господин ректор очень мало знал, а что меньше интересовался шевченковим жизнью в Академии.
Наконец пришли мы к до двух комнат, где проживал покойник Кобзарь. Одна была более высока (нужно было взойти немного лестницей), бела, хорошо освещена, кажется, не заметил я и парт, для слушателей, только в стене была вмурована белая мраморная плита, где золотыми буквами было написано, что здесь жил и умер Т. Г. Шевченко «26 февраля 1861 года». Текстуально не помню. Я стоял молча, а Беклемишев вымолвил:
- В настоящее время здесь все переделано.
«Но пол по-видимому та же, где упало бездыханное тело нашего большого поэта», - пришло мне по мнению.
- Ходимте же, я покажу вам и нашу церковь, где состоялась первая
панихида. Сегодня там была служба, по-видимому и часовой с ключами
еще не пошел.
Опять двинулись коридором широким. Беклемишев звал на какого-то вахтера в униформе и велел ему отворить церковь. Тот сейчас же побежал по ключи. Церковь домового была небольшой, с дубовым иконостасом, немного больше церкви в Коллегии Павла Галагана в Киеве.
Еще не вышел дух ладана и эти ароматы сделали вражиння... Так оно душило и тогда, когда в этой самой церкви стоял гроб, правилася заупокойная литургия... Кто-то басом вычитывал прокимен, а певцы жалобно повторяли:
«Души их во благих водворяться
Во-дво-ря-а-аться...»
Много людей были, а между ними и мой родной отец Олександер Матвиевич, и дяди, Михаил Матвиевич и Василий Матвиевич. И как-то затруднительно было мне представить себе отца при тех временах... молодого.
Все трое, что очень, очень уважали поэта.
Перед моментом, когда нужно было положить бездыханное тело в гроб, Василий Матвиевич взял маленьки ножнички и отрезал немного волос от уса поэта... На воспоминание...
Я вспомнил об этом, потому что через несколько лет очутилась та реликвия у меня - Бориса Лазаревского.
Но об этом расскажу дальше.
Беклемишев видел, что я взволнован и, по-видимому, желая мне сделать что-то приятное, вымолвил:
- Можно было бы вам показать и ту церковную метрическую книгу «об усопших», и ключи у батечка - прибавил Беклемишев.
Я не звернув внимания на его слова, потому что плили мысли:
«И отсюда вынесен был гроб на руках широкой мраморной лестницей аж на набережную, а затем к Смоленскому кладбищу.
Потому что еще не скоро потом тело поэт прибыло на Украину...»
И опять странно было, что молоденький еще тогда Олександер Лазаревский и маляр Сошенко (в действительности - маляр Г. Честахивский - О. Л.) сопровождали его. Везли конями почти 28 суток к Христово-рождественской церкви, что в Киеве на подоле, около Днепра. Тогда от Орла и до Киева не было еще железной дороги.
Господин Беклемишев об этих «пустяках» по-видимому никогда ничего и не слышал.
Дальше пошли мы с ним на третий этаж к «циркулю», - это совсем круглая, очень большая света заля, что протянулась вокруг главного дома Академии, полная картин, рисунков и эскизов. Шевченкових рисунков оказалося совсем мало: какой-то пейзаж, одна гравюра и, как ни ошибаюсь, сцена из жизни в касарни: чья-то гола спина, широкие штаны, вокруг москали... экзекуция. Краски уже где кое-где истрескались, как то говорят маляры, пожухли... Но видно было, что не любительская рука руководила пензелем.
Беклемишев молчал - давал мне возможность самому разглядеть в техници занятия живописью.
Обошли мы ввесь «циркуль». Сравнить его с европейскими музеями, с «Лувром» или с Дрезденской галереей безусловно нельзя. Выдающихся ричей не много. Но как хронологична история занятия живописью, это был достаточно интересный сборник искусства.
Так как и в церкви, здесь не очень хотелось мне разговаривать. Молчали мы и знижуючися широкой мраморной лестницей. В огромном вестибюле подал нам швейцар шубы. Также молча вышли мы на набережную. Дошли до рога 1-й линии Василивского острову остановились. Уже алели золотые бани Исакивского собора на том боку Невы, которая казалась покрытым фиалковым льдом.
С начала недели была оттепель и снег взошел, но в этот день опять ударил мороз ступнив на 20. Однако я не чувствовал мороз, хоть уже за пять минут мои вуси сделались, как будто проволочные.
Была душа полная влияниями того, что я видел собственными глазами.
Видел то место, где упало бездыханное тело Кобзаря, и церковь, где служилася панихида...
А вот и первая линия Василивского острову. Вот здесь именно бежал на 5-ту линию перепуганный «мужчина» от Шевченкового помещения к своему господину, Михаилу Матвиевича Лазаревского, оповестить, что совершилась большая беда. И «мужчина» тот был из нашего села Гирявки. не отец ли Алексея Бугая?
И на ввесь оцей-зимовий розовый пейзаж не раз и на дважды смотрели когда-то глаза самого Тараса Григорьевича, но никогда он его не нарисовал, потому что чужие, на возрасты чужие были для него и эти красные дворцы, и синяя Нева, и ввесь Петербург, со своим Басиливским островом. И, по-видимому, радовалась Шевченкова душа, что не очень долго пролежало его тело в мерзлой земле Смоленского кладбища...
- Ну что же, зайдем к нам, выпьем чаю? — обозвался Беклемишев уже круг врат академического двора.
Я не отказался.
И уже в столовой, за стаканом чая я спросил:
- Скажите, пане ректоре, как по вашему мнению, был
ли Шевченко настоящий маляр-мистець. любитель ли?
Беклемишев шатнул головой, отбросил назад свои длинные волосы...
- Думаю, что считать Шевченко настоящим маляром нельзя.
- А почему именно?
- А потому, что у него все рисунки недоделаны, все очень эскизно, он никогда не интересуется деталями... А картина должна делать вражиння всем своим содержанием.
- Видели ли вы сборник Шевченкових гравюр «Живописная Украина»? - спросил я.
- Видел.
- А гравюру «Святое семейство»?
- То же видел и думаю, что в гравюре он сильнее, чем в рисунке.
Я не спорил из Беклемишевим. Но теперь, через 25 лет по тому разговору, вспоминается мне другой мой разговор - с большим русским маляром Малявиним, что тоже, как и Шевченко, происходил из крестьян. Я спросил Малявина:
- А чего же вам Академия не дала большого медалю? За ваших
«Бабе»?
- А потому, что говорили профессора (между ними и Беклемишев), будто мой рисунок недоделан, не законченный. Говоря это, Малявин только улыбнулся, потому что уже знал, какая цена его занятию живописью и не только в России, но и по целому миру.
Писавши эти страницы, взошло мне по мнению, что не считая Шевченко маляром, Беклемишев, сам того не думая, сказал Шевченкови большую хвалу.
Потому что выходило так, что Шевченко в своих малярных достижениях перескочил почти на пол возраста вперед от своих профессоров и своим гением понял, что рисунок не должен быть фотографией со всеми пустяками, а что кистью или вуглем нужно лишь зафиксировать главное вражиння от натуры.
Вспомнился мне его рисунок: «Это дело нужно разжевать» - очерк сельского совета. Я и до сих пор как будто вижу на первом плане фигуру того дяди, который опирается на цеп, вижу черную дыру на крыше дома, вижу ее подслеповатые маленькие окна.
Однако сделал того рисунка Шевченко совсем эскизно.
Помню также вуглем накинутый портрет моей бабушки Афанасии Олексиевни Лазаревской, той самой, что посвятил ей Шевченко «Садик вишневый», что называл ее «божественой бабушкой».
Я помню бабушку еще живой и могу свидетельствовать, что выражение глаз и рта - тот же. Мало того: замечалось еще и подобие к портретам ее сыновей Хведора и Михаила.
Большая судьба в поэзии была также судьбой и в его занятии живописью.
Техника Шевченко уже есть техника XX века, даром что он умер в половине Хих-го.
Шевченко кланялся перед своим учителем Брюлловим, которого именовал «Карлом Большим». «Последний день Помпеи» казался ему за странную вещь искусства. Но не сделала эта декоративная картина на меня такого вражиння, как «экзекуция», хотя и была здесь нарисована драма касарни... У Шевченко, как то говорят французы, волнует intimite, а иногда и выражение большой драмы (Екатерина) в каждом штриховые... У Шевченко чувствует себя стон души человеческой, а в Брюлова шумиха отары, хотя бы и на фоне замечательной декорации.
Не могу не вспомнить еще одной Шевченковой картины - «Пасечник Рыжий Панько». Владельцем этой вещи был мой отец Олександер Майтвиевич Лазаревский. И висел тот рисунок в его пидлипенскому кабинете над дверями.
На этом рисунке, символическом, потому что имел в виду Шевченко постепенный труд украинских писателей, на первом плане – дед, еще не очень старый, с рыжими усами подкуривает пчелы, а дальше ь в перспективе ульи, а на них надписи: Гоголь, Котляревский. Основъяненко...
Подписи на рисунке нигде нет, но видно, как кисть ходила по полотну, очень подобно Шевченковой техники. Так и по усам: не служил ли тот пасечник в солдатах? .чи не было здесь автопортрета, преднамеренно не совсем подобного?
Так ли, не так ли, но должны признать его же словами, что
Все идет
Все проходит
И края нет....
Теперь вспомню о том кусочке уса Шевченкового, который очутился у меня.
Дядя мой Василий был большим сторонником Тараса Григорьевича. Сам писатель, переводчик Шекспира, он ценил каждую линию поэта. И тот кусочек Шевченкового уса оправил в разрезанную на двое монету из платины, так что оно происходило на медальон-личман. Перед смертью подарил его сыну Анатолию Василевичу. какого после было назначено членом Судебной Палаты в Киеве.
Анатолий такими ричами не очень интересовался и подарил медальон мне в Киеве 1906 года.
Я берег эту реликвию, как свой глаз, и показал ее только одному мужчине - Федору Леонтиевичу Сулиеву, большому правительственному чиновнику морского министерства, тайному совитнику, что родился в селе Володьковий Девицы, Ниженского уезда, а он мне показал немало Шевченкових автографов, которые были написаны в альбомах в парусных окладниках, - некоторые стихотворения карандашом, а некоторые атраментом. Помню там «Причинную»...
В 1908 году в Петербурге смертельно занемогла моя жена. Не хватало денег на врачей. Тогда я вспомнил о Сулея - решил продать ему тот медальон. Он сразу пригодился и дал мне 100 карбованцев, а после передал его к Музею в Чернигове, где и реликвия и в настоящий момент находится...
Борис Лазаревский».
Борис Александрович Лазаревский русский и украинский писатель. В 1919 году эмигрировал из России и до 1936 года жил в Париже, где и похороненный (о его жизни и судьбе читайте в разведке автора «Надеюсь, вспомните...»).
Мой покойный отец, пусть земля будет пухом, Вам, большой украинолюбе, Александр Глебович Лазаревский привил мне любовь к Украине и Большому Кобзарю. Сколько я себя помню в детстве, почти каждый месяц водили Они меня в музей-усадьбу Т. Г. Шевченко на Хрещатинскому закоулку и говорили:
- Смотри, сынку, в этом доме жилы и работали Тарас Шевченко (а я уже знал кто это) и твой дед.
Я тогда еще не мог понять и понять торжество этих слов, только в настоящий момент я с благодарностью к отцу вспоминаю встречи с этим теплым и ласковым домиком.
Дело в том, что в этом музее жил и работал сразу после гимны мой дед - Глеб Александрович Лазаревский (О нем читайте в нашей разведке «Рекомендую Вашему вниманию...»).
Хочу рассказать историю дубка, который был посажено во дворе усадьбы-музея Т. Г. Шевченко.
Поэт Олекса Ющенко в книжке «В памяти моей» вспоминает:
«...за коллективным предложением Глеба Александровича, художника Василия Касияна, заведующей, музеем Екатерины Дорошенко было привезено из Канева маленького дубка. Он же и посажено было во дворе музею, в небольшом саду, чтобы ознаменовать столетие со времени прибывания в этом доме - Тараса Шевченко (1846-1946 гг.). В честь такого события тогда я написал стихотворение. Заканчивался он такими строками:
И каневская земля с корнем
Малого дуба вошла
В Киевскую, чтобы поколением
Шуметь повиддю зела.
Это стихотворение читало я всем, кто принимал участие в радостной, торжественной полати
Через многие лета пожелалось мне опять напомнить об этом. И вспомнить фамилии всех.
Расти дубку!
Еще и не шумел, потому что как будто младенец
Но всех соединяет нас и звеселя
Из наших рук в деревце текло
Как прикасались, наших сердец тепло.
Тогда сказал Лазаревский Глеб:
-, Чтобы наш путешественник не юный погиб
Розправим корешки его малые
И еще пидсиплем немножечко земли
Притопчем в меру ... еще вот так ...
Ишь ли, который поднялся парубчак!
Денис Лукиянович уговаривал:
- Расти, шумы, словно между галяв
- Как и на нашей серебряной Варховини
- Здесь, на Киево-хрещатицкий долине ...
- Расти, вроде бы в парке города Львова
- Крепкая ель, подруга Франкова ...
- Вслух мечтал с ними Касиян:
- Гляди же, тримайсь, дубку, не зивъянь ...
Уверенно прорек Иван Нехода:
- Не будет бить тебя гроза-ненастье.
Задумчиво сказал Дмитрий Косарик:
- Расти еще и поднимайся вплоть до тучек!
Витрець из Днепра ворвался, свежо хлынет
И молвил Дорошенко Екатерина:
- На этой земле священной вырастай!
И уже в воображении нашей целая роща
Шевченковских дубив-навкруг шумит
Вигойдуе вершиной голубизна ...
А я дубка тогда еще полил:
- Укореняйся! Будь крепкий, счастливи!
И радость души наповня ...
Этот я не забуду день –
Обычный он, и всем показалось:
Звучало в нем праздничное что-то
И торжественное ...
После действа мы присели - кто на скамье, кто на вынесенных табуретках, и в какой-то в действительности торжественной тишине прозвучали, точнее - прошелестили будто листья слова:
«Выросли ли большие деревья, что посадил ты осенью в 1845 г. ... мне так кажется ... вроде бы смотрю на тебя, как ты круг паркана строкой дерева садишь... Эти слова Шевченко из листа Козачковскому, в написанном 1854 году, прозвучали из уст Глеба Александровича.
... еще долго сидели все мы, глядя на маленького дуба и на древнюю шелковицу, которую часто видел наш Кобзарь из своей комнаты... Не хотелось расходиться - так нас держал дуб-пятилеток...».
Опять возвращаюсь к отцу, который умер в феврале в 2003 г. К нему, что часто цитировал бессмертного Шевченко, завещал мне - любить Украину. Много пережив за свою долгую жизнь - 93 года, - а это были бурные годы: революция, ГУЛАГ, война, - все это не сделало жестоким его сердце. Как он писал в своих воспоминаниях:
«... нет, на свою Отчизну я не в обиде, а за свою Украину могу горло перегрызть - ведь есть за что».
А его самое любимейшее стихотворение В. Сосюри «Любите Украину».
Не могу забыть его голос - мелодичный тембр, который после первых строк этого стихотворения креп, вроде бы и крица.
Любите Украину, как солнце любите
Как ветер, и травы, и воды...
В час счастливую
И в радостное мгновение
Любите в час ненастья...
Опять обращаюсь к моему двоюродному деду Борису Лазаревского. В том же журнале «Трезуб», о котором я рассказывал раньше, из 1935-1936 гг. печатались его воспоминания «Кусочки прошлого», где есть несколько строк, связанных с пребыванием Кобзаря в Лазаревских в Гирявци.
Да, в первом разделе воспоминаний он пишет:
«... Уже находясь в гимназии я когда-то допрашивал о. Ондрия (отец Ондрий Базилевич - попував в Гирявци из 1852 г. - О. Л.) о Тарасе Шевченко, но добился очень мало:
- Веселый мужчина был, хороший мужчина и рюмку выпить любил.
Большой талант дал ему Бог - песни составлять... Ну, а что о царе
писал разные неподобные стихотворения, так это уже не годится.
- Ну, а все же в царстве небесном его душа будет?
- По-видимому, что будет...
К сожалению я не спросил о. Ондрия, где он видел Шевченко, в церкви ли, у старой Лазаревской ли, в Латинских ли.
Теперь думаю, что случилось это в доме Лащинских, и вот через что...
Старая Лазаревска (Опанасия Алексеевна - О. Л.) хотя и набожная была, но очень изредка приглашала к себе попа, разве что на Крещение или на имъянини по службе Божьей, да и обращалась с ним суховато.
А от усадьбы Лащинских поповский домик был очень близко, да и церковь гирявска стояла край сада Лащинских. Но вся их семья на нрав была веселее, здесь можно было и посмеяться, и наливки какой-то отведать...
Приходили к Лащинской и Тарас Григорьевич с Михаилом Матвеем (ошибка автора воспоминаний - М. М. на то время был в Санкт-Петербурге - О. Л.).
Наименьшему из панычей Лащинских, моему дяде Андрею, тогда проходил восьмой год. И целый возраст вспоминали в семье о таком эпизоде.
Увидев в гостеприимном покое совсем незнакомую фигуру Тараса Григорьевича, тот «Андруша» подошел к нему и молча стал разглядывать чужого человека.
А Шевченко взял мальчика, посадил себе на колени, погладил по русой головке да и вымолвил:
- Хотя бы же ты, дитинко, беду не знало ...
Но вышло то пожелание на другое ...
.... Пребывание Шевченко в Гирявци и его «Кобзарь» сделали очень большое впечатление на брата моей бабуси (Марии Николаевны Лащинской - О. Л.) Михаила Николаевича Юркевича.
... Он написал и выдал собственным средством книжку стихотворений «Разик ожерелья».
Я видел и читал эту книжечку, талант Юркевича нельзя назвать большим, это были, по большей части, орнажовани народные песни и собственные мнения автора о любви.
Но ярко видно влияние на поэта могучих строк Шевченко. Так солнце заглянет и пригреет, - то вырастают там, как будто и никогда не сеяные прекрасные цветки».
Вспоминает Б. Лазаревский и встреча с Николаем Ивановичем Костомаровим. «... Между прочим, в Пидлипному (Подлипнет - усадьба Александра Матвея Лазаревского - О. Л.) сада, лет из 20 стояла деревляна беседка, где в середине, на стене написано было карандашом: «Году 1879 в июле здесь отдыхал в гамаци Николай Иванович Костомаров».
Я представляю себе его седым дедом, с бородой, в очках в золотой оправе. Он попросил, чтобы я принес к беседке шклянку воду.
Я это сделал с охотой. Отец мой. тогда еще молодой, улыбнулся и сказал:
- Помни, Борисе, что ты когда-то приносил воду Николаю Костомарову.
Я только здвигнув плечами и побежал к пруду ловить бабочки.
Теперь, когда сам уже давно дед, заметил я, что кровь и нация, на старость обнаруживают себя острее, ярче (полностью согласен - О. Л.). Николай Костомаров целый возраст должен был за обстоятельствами читать свои лекции и писать русским языком.
Но как искалечено его было в Петербурге (наехала какая-то карета), то не мог он уже ходить, а заставленный был ездить по дому в диване на колещатах. На полке в его кабинете стоял бюст Шевченко и каждый раз, проходя его, Костомаров останавливался и в голос произносил украинским языком;
- Видишь ли, Тарасе, как Николай ездит?»
Находим новые материалы, которые связывают Лазаревских с Шевченко.
Да, в первом ричнику Украинской Свободной Академии наук в США (УВАН), Нью-Йорк, в 1952 г., на страницах 25-27 видим публикацию под названием «Портрет Шевченко из альбома Лазаревских».
«п. М. С-ко послал к УВАН для использования фотографическую карточку с портретом Шевченко, сделанную в фотографии Л. Барклей в Петербурге «На Невском проспекте рядом с думой. Но 29». Шевченко изображен на ней в последние годы жизни. На зворотнему боку... надпись чьей-то рукой: «Тарась Шевченко». Размер самой фотографии 8 х 5,5 см, с оформлением 10,2 х 6,3 см...
Историю этой фотографии в письме к УВАН от 1 февраля этого года п. С-ко подал такую:
«Недалеко, за 1 км, где жили мои родители, а в годах от 1922 по 1930 и я там проживал, жила 102 годовая бабушка Котенко (не вспоминаю имя), которая была няней в п. Лазаревского (Александра Матвея - О. Л.) имение которого было там же (речь идет о с. Гирявку. в настоящий момент Шевченкове с 1926 года, района Конотопа, Сумской области - О. Л.), и она хорошо помнит, как Т. Г. Шевченко гостевал в Лазаревских. Во время революции, как обычно, из имущества Лазаревского не осталось ничего (по-видимому, и портрет Опанасии Алексеевны Лазаревской, о котором я рассказывал раньше, погиб - О. Л.) и только бабушка Котенко сохранила некоторые книжки из его богатой библиотеки и альбомы с фотографиями, между которыми было это фото поэта. С семьей Котенкив я приятельствовал, часто ходил на разговоры с бабушкой и дедушкой о старых временах и как-то один раз отважился и попросил, не подарила ли бы она мне фото Т. Г. Шевченко. Без всякого колебания она вынула из альбома фото и отдала в мои руки еще и приказала, чтобы я сохранил эту знимку как ценную святыню до удобного времени.
Это было осенью в 1924 году.
28 лет я хранил эту святыню и, конечно, никогда не думал, что это моя собственность. Я чувствовал своей святой обязанностью сохранить это фото, как завещала бабушка, и в удобное время передать в соответствующие руки как украинскую национальную ценность». Видим ли что-то похожее с историей «Кобзаря» Огиевских?
О бабушке Котенко п. М. С-ко подает еще такие сведения: «... Она была роста маленького и несмотря на глубокую старость, была еще достаточно резвая, проворна, разговорчивая, с юмором, хорошо чуткая, грамотная и без очков читала». В 1933 г. она, ее муж и вся многодетная семья погибла от голодомора».
А вот еще одна история. Это история автопортрета Шевченко, нарисованного в конце 1860 года и его дубликату, сделанного уже в январе в 1861 г.
Интересна она тем, что связанная с фамилией Лазаревских.
В «Русском библиофиле» за января 1914 года есть рассказ П. Зайцева «Новое о Шевченко». На стор. 20 читаем:
«... У Ф. Л. Сулиева (того же, который купил у Б. Лазаревского медальон Шевченко - О. Л.) я списал копию такого любопытного документа, написанного на листе белой бумаги с траурным ободком: «Господин Шевченко приглашается пожаловать в Канцелярию государьши великой княжны Елены Павловны в Михайловском дворце в пятницу 25 сего ноября вот 11 к 2-ым часов дня для получения денег следующих за куплеными ее императорским высочеством портрет 23 ноября 1860 г.». Василием Матвеем Лазаревским здесь же дописано такое объяснение: «Этот портрет Шевченко писан был им же и предполагался к лотерее. Выручка предназначалась на полезные издания. Великая княгиня купила его на выставке за 200 рублей. - Вместо его Шевченко написал другой, который теперь принадлежит мнет.
Этот последний размером был в лотерею (20 билетов по 10 руб), - выиграл архитектор Алнд. Ив. Резанов (впоследствии - ректор Акад. художеств, так в записке) и подарил мнет.
В. Л. 1861 год».
... в зто время Шевченко ничего больше не рисовал маслом, а купленный вел. кн. портрет, написан был маслом. Доказательством этому - дубликат его, перешедший к С. В. Лазаревскому (Сергею - О. Л.) вот отца...».
О судьбе портрета вел. кн. рассказывает в своем очерке известный артист М. Смирнов-сокольский «История одного автопортрета».
Он рассказывает, как известный искусствовед С. П. Яремич помог ему выменять этого автопортрета на какую-то из картин, что была в большой коллекции М. Смирнова-сокольского.
В конце очерка М. Смирнов-сокольский пишет:
«... После, когда мы праздновали находку, Степан Петрович (Яремич - О. Л.) сказал мнет:
- Когда вы угомонитесь, станете таким же старым, как я, и будете думать о том, как правильно и красиво устроить все собранное вами на место, я бы очень хотел, чтобы этот дивный автопортрет Шевченко попал вот вас в наш Пушкинский дом. На родине Тараса Григорьевича его автопортретов много, а в Ленинграде ни
одного. А все-таки, как-никак, а вон академик петербургской Академии художеств. Огород эму не наш чужой. Да и к Пушкину у Тараса Григорьевича самое прямое отношение...».
Интересно - где в настоящий момент эти автопортреты?
... Я держу в руках программку Государственного академического Большого театра СССР за 1965 год. В следующем 2005 году будет 40 лет, как выполнялась в Москве опера «Тарас Шевченко», музыка и либретто Г. Майбороди (спектакль выдвинут на получение Ленинской премии). Эта программка рассказывает, что 16 апреля, в пятницу будет выполняться опера «Тараса Шевченко» в четырех действиях. Среди действующих лиц - Лазаревски: Василий и Михаил. В последнем действии Тарас Григорьевич умирает в своей комнате в Академии искусств.
«... Поэту слышаться голоса потомков.
- Это вы, мои родные, вы не забыли меня. Спасибо... – шепчет Шевченко».
Нет, не забыли мы, потомки, тебя - своего отца. Помним, уважаем, изучаем...
И в настоящий момент в нашей семье в большом почете имя Кобзаря. Только в прежней квартире моего покойного отца Александра Глебовича в Киеве было больше десяти предметов, связанных с именем Шевченко. Это и его портреты, бюсты, фото, книги, и т.п.
В 1927 году село Гирявка было переименовано в Шевченкивку, в связи с гостеванием Кобзаря в усадьбе Лазаревских.
В том же 1927 году в Конотопе чествовали память Александра Матвея Лазаревского. Случаем послужили 25-ые годовщин со дня его смерти. В журнале «Украина» за 1927 год мы читаем: «Чествование 25-х годовщин со дня смерти Ол. Лазаревского в Конотопе. Общ-во Конотопа Краеведения 17 апреля с.г. во второй раз устроило публичное торжественное заседание, памяти покойного историка и выдающегося политического деятеля Конотопщини Ол. М. Лазаревского (первое заседание состоялось в 25/04 1926 г.). Нынешнее заседание состоялось в зале педтехникума Конотопа и собрало многочисленную авдиторию, что состояла из членов Общ-ва Краеведения, учителей, студентов и учеников местных школ, а также представителей Дкр. Ви-кму, членов профсоюзов и крестьян, которые прибыли из сел Пидлипного и Шевченкивки (прежняя Гирявка).
После коротенькой вступительной речи т. Мойсюка К. К., что открыл заседание, были зачитаны приветственные телеграммы от УАН, Ву-ак»у, редакторши «Украины» - академика Грушевского М. С, семьи покойника, Комитета Черниговского, Держ. Музею, и Роменского Окружного Музея. От имени Прилуцкого музея приветствовал собрание т. Маслов В. Н. Дали т. Осадчий Т. И. сделал доклад на тему «Лаза-ревский, как историк украинского крестьянства».
Тов. Сулиз П. X. остановился на роботе Лазаревского на Конотопщини. Потом собрания отметили память историка вставаниям, при чем крестьяне, которые хорошо знали покойника, попрохали слова, чтоб поделиться собственными воспоминаниями о своем земляке и искреннем друге. Крестьянин из с. Гирявки - Лисенко. М. рассказал о взаимоотношениях Ол. М-ча с крестьянами и его помощь в воспитании детей, напомнив о воспитании Дементьева Н. В., известного народного учителя и бы. Члена Государственной Думы. Кроме того Лисенко продекламировал составленного им стихотворения, посвященного Ол. М-чу. Крестьянин Батюк из с. Пидлипного рассказал, как Лазаревский помогал пидлипенцям, особенно бедноте и обиженным во всех делах.
Дальше т. Мойсюк от имени Исполкома Советов известил собрание о постановлении Дкр. Вики-му относительно предоставления имени Лазаревского местному музею. В конце собрания постановили просить Дкр. Исполком: 1) о переименовании бы. Лизогубивской, в настоящее время Виконкомовской ул., где содержится музей и школа где учился Олексадр Матвийовичвич - на ул. Лазаревского, 2) предоставить имя Лазаревского основанной ваний им школе в с. Шевченкивци, превратив ее в семилетнюю».
К сожалению об этих постановлениях и просьбах было «благополучно» забыто. И то. что музей был основан по инициативе О. М. Лазаревского, и то, что школа в селе, (в настоящий момент Шевченкове) построенная средством Лазаревских, и то; что была она на иждивении нашей семьи до 1917 года, и то, что О. М. 32 года кряду выбирался гласным земства Конотопа (как бы в настоящий момент это назвали - он был депутатом местного самоуправления). Однако все это не помогло претворить в жизнь решения тех далеких лет которые мы процитировали выше.
И вот только несколько лет назад назад появилась наконец в городе Конотопе улица Лазаревского. Когда я вижу эти таблички с фамилией, я думаю, что это улица имени всех Лазаревских И знаменательно что выходит она на площадь где установлен памятник Тарасу Григорьевичу. Так еще раз сошлись Шевченко и Лазаревски.
Имею надежду, что со временем школа в селе Шевченкове также будут носить имя О. М. Лазаревского.
. Михайлови Лазаревскому рассказывал как-то Тарас Григорьевич, как он. малый еще мальчик, подумал, что небо подпирают большие железные столбы И вот однажды он решил дойти до них. Долго блуждал и под вечер поднялся на высокую могилу в степи, но так и не увидел те столбы, которые подпирают небо...
Временами мне кажется, что Лазаревски были для Шевченко именно такими столбами, которые поддерживали его в разные периоды жизни, и без таких людей ему было бы еще тяжелее жить и творить в нашем непростом мире.
2003-2004 - Самара
ПОСЛЕСЛОВИЕ
О Шевченко действительно написано очень много. Если сравнить наследство самого Кобзаря и наследство ту, что о нем написано, то, мягко говоря, в количественном отношении практически сравнить невозможно. Тарас Григорьевич значительно проигрывает своим сторонникам (как без кавычек так и в кавычках ) всех времен и народов. Такая уже судьба Кобзаря, Пророка. Но возникает другой вопрос: насколько глубинно, правомерно, правдиво отражено, отображена в этих трудах, писаниях, фигура Шевченко как поэта, художника, личности и просто человека? Поставив этот вопрос, сразу понимаешь, что дать на него исчерпывающий ответ невозможно, потому что опять же - такая уже судьба Кобзаря и Пророка. И заключается она в том, что его творчество, а, следовательно, и он сам во все времена современный, актуальный и, что важнейшее, необходимый своей нации, своему этносу. Это уже не проблема Пророка, насколько и как пошановуеться он там.
Труд О. Лазаревского во втором издании дополнен новыми родниковыми находками не общего характера, а такого, который непосредственное имеет отношение к Шевченко, - это очерк Бориса Лазаревского "Пустяку о Шевченко". Понятно, что и они имеют лишь фрагментарный характер. Автор смог бы (и ему было о чем сказать) написать самостоятельный труд, развернув "пустяки" в полноценное произведение. Это еще раз убеждает, что даже заявленная тема "Шевченко и Лазаревски" еще имеет много в себе того, что когда-то удастся выдать на-гора, а что-то уже навсегда потеряно.
Александр Александрович проводит большую исследовательскую работу. Его чрезвычайно глубокие знания из истории Украины, особенно из казачества, отвечают высоким научным званием, нажаль, не подтвержденными соответствующими дипломами, а только распыленные в его публикациях монографического характера, а больше всего в периодике, которая так малодоступная для других читателей и исследователей.
На его плече легла большая и тяжелая ноша. Ведь все начиналось так хорошо. Матвей Ильич Лазаревский еще в XIX веке начал собирать разные исторические источники, документы, передал их своему сыну Александру - будущему великому историку Украины XIX века, - который развернул это дело в огромный масштаб и стал не только продолжателем дела отца, но и автором чрезвычайно большого количества джерелознавчих и аналитических трудов, из истории казачества, жизни простых людей... У него родились два сыновья (Борис и Глеб) и дочка (Екатерина), которые в разных отраслях продолжили творческую линию отца и уже рода Лазаревских. Завершить этот расцвет не дала коммунистическая система. Своими репрессивными мероприятиями она уничтожила это поколение. И следующее (лишь в одном лице - отец автора Александр Глебович) уже только на последнем этапе своей жизни (после выхода на пенсию) реализовалось воспоминаниями о себе, рассыпав в них много интересных мыслей и наблюдений. И теперь будто все сначала.
Но есть традиции, уже сформированные не одним поколением, есть желание, умение, есть политическая возможность работать настолько, насколько велит здоровье, бытовые условия.
Возвращаться к ранее написанных трудов и переписывать их всегда было сложно по многим причинам. И если это автор делает, то это мужественный и настоящий автор.
Забияка И. М.
кандидат исторических наук,
старший научный сотрудник
член Национального союза журналистов Украины
